— Да! говори ты ему, когда он не понимает, — с досадой перебил Дыма. — Вот если бы ты его в свое время двинул в ухо, как
я тебе говорил, то, может, так или иначе, мы бы теперь были на пароходе. А уж оттуда все равно в воду бы не бросили! Тем более, у нас сестра с билетом!
Неточные совпадения
— Никаких «но».
Я не позволю
тебе водить ни любовников, ни там двоюродных братьев. Вперед
тебе говорю:
я строгая. Из-за того и беру
тебя, что не желаю иметь американскую барыню в кухарках. Шведки тоже уже испорчены… Слышишь? Ну, а пока до свидания. А паспорт есть?
— Ну, вот. Она пошла на фабрику к мистеру Бэркли. А мистер Бэркли
говорит: «Хорошо. Еврейки работают не хуже других.
Я могу принимать еврейку. Но только
я не могу, чтобы у
меня станок стоял пустой в субботу. Это не платит.
Ты должна ходить и в субботу…»
«Что
ты,
говорю, собачий сын, над человеком сделал?» А они оба довольны, хлопают
меня по плечу: «Уэл, уэл, вери уэл!» [Хорошо, хорошо, очень хорошо! (Ред.)]
— Охота
тебе слушать Берка. Вот он облаял этого ирландца… И совсем напрасно… Знаешь,
я таки разузнал, что это такое Тамани-холл и как продают свой голос… Дело совсем простое… Видишь ли… Они тут себе выбирают голову, судей и прочих там чиновников… Одни подают голоса за одних, другие за других… Ну, понимаешь, всякому хочется попасть повыше… Вот они и платят… Только,
говорит, подай голос за
меня… Кто соберет десять голосов, кто двадцать…
Ты, Матвей, слушаешь
меня?
— Послушай, Дыма, — сказал Матвей серьезно. Почему
ты думаешь, что их обычай непременно хорош? А по-моему, у них много таких обычаев, которых лучше не перенимать крещеному человеку. Это
говорю тебе я, Матвей Лозинский, для твоей пользы. Вот
ты уже переменил себе лицо, а потом застыдишься и своей веры. И когда придешь на тот свет, то и родная мать не узнает, что
ты был лозищанин.
— Э! — ответил Дыма с неудовольствием. — Где Крым, где Рим, а где панская корчма. С какой стати
ты приплел сюда мою покойницу мать?
Мне говорят: скажи,
я и сказал. А
ты как себе хочешь.
— Ну, так
я и
говорю: скажи
ты своим приятелям, пусть не просят своего бога, чтобы
я стал с ними драться…
— Ну, вот видишь, — обрадовался Дыма. —
Я им как раз
говорил, что
ты у нас самый сильный человек не только в Лозищах, но и во всем уезде. А они
говорят:
ты не знаешь правильного боя.
— А… разве
я уже все понимаю по-английски, — отвечал Дыма уклончиво. И затем, обрадовавшись, что Матвей
говорит спокойно, он продолжал уже смелее: — Вот, знаешь что, сходим завтра к этому цирюльнику. Приведи
ты и себя, как это здесь говорится, в порядок, и кончено. Ей-богу, правда! — прибавил он сладким голосом и уже собираясь заснуть.
— Ей-богу, повесил бы, — повторил Ноздрев, —
я тебе говорю это откровенно, не с тем чтобы тебя обидеть, а просто по-дружески говорю.
— То есть не в сумасшедшие. Я, брат, кажется, слишком тебе разболтался… Поразило, видишь ли, его давеча то, что тебя один только этот пункт интересует; теперь ясно, почему интересует; зная все обстоятельства… и как это тебя раздражило тогда и вместе с болезнью сплелось… Я, брат, пьян немного, только черт его знает, у него какая-то есть своя идея…
Я тебе говорю: на душевных болезнях помешался. А только ты плюнь…
— Ведь
я тебе говорил, что я не имею предрассудков, — пробормотал Василий Иванович (он только накануне велел спороть красную ленточку с сюртука) и принялся рассказывать эпизод чумы. — А ведь он заснул, — шепнул он вдруг Аркадию, указывая на Базарова и добродушно подмигнув. — Евгений! вставай! — прибавил он громко: — Пойдем обедать…
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко
мне». — // «Что, Таня, что с
тобой?» — «
Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня?
Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё
мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи
мне, няня, // Про ваши старые года: // Была
ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог
тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл
меня…» — // «Кому же, милая моя? //
Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда
мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж
ты мне, // Кого
ты видела во сне?»
Ты говорил со
мной в тиши, // Когда
я бедным помогала // Или молитвой услаждала // Тоску волнуемой души?
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И вы, знакомых гор вершины, // И вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и
ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся
я? // Что
мне сулит судьба моя?»