Неточные совпадения
Пожалуйте, о чем, бишь, я говорил? Да, о банкете… Так. Вот в этот торжественный день, прежде всего, утром еще, является команда казаков для почетного караула, поелику в доме будет находиться сам пан
полковник своею особою. При этой команде всегда находятся сурмы (трубы)
и бубны (литавры). Команда
и устроит свой караул.
Неприлично же было такую персону, как был в то время его ясновельможность, пан
полковник, угощать при двадцати только человеках; следовало
и звать, чести ради гостя, хоть сотню; следовало же всем
и приехать, из уважения к такому лицу,
и сделать честь батеньке, не маленькому пану по достатку
и знатности древнего рода.
Вот такие-то гости собрались
и сидят чинно. Так, уже к полудню, часов в одиннадцать, сурмы засурмили, бубны забили — едет сам, едет вельможный пан
полковник в своем берлине; машталер то
и дело хлопает бичом на четверню вороных коней, в шорах посеребренных, а они без фореса, по-теперешнему форейтора, идут на одних возжах машталера, сидящего на правой коренной. Убор на машталере
и кожа на шорах зеленая, потому что
и берлин был зеленый.
Батенька бросились к берлину, отворили дверцы
и принимали пана
полковника, который вылезал, опираясь на батеньку.
В сенях пана
полковника встретил весь мужской пол, стоя по чинам
и отдавая честь поклонами; при входе же в комнату весь женский пол встретил его у дверей, низко
и почтительно кланяясь.
Пан
полковник, вопреки понятий своих о политике, заимствованной им в Петербурге, по причине тучности своей, тотчас уселся на особо приготовленное для него с мягкими подушками высокое кресло
и начал предлагать дамскому полу также сесть, но они никак не поступали на это, а только молча откланивались.
Наконец, когда он объявил, что, бывши в Петербурге, ко всем присматривался
и очень ясно видел, что женщины там сидят даже при особах в генеральских рангах, тогда они только вынуждены были сесть, но
и сидели себе на уме: когда пан
полковник изволил которую о чем спрашивать, тогда она спешила встать
и, поклонясь низко его ясновельможности, опять садилась, не сказав в ответ ничего.
Если ответ должен быть утвердительный, то это
и без речей показывал поклон; если же следовало возразить что пану
полковнику, то, не осмеливаясь на такую дерзость, изъясняли это поклоном.
Заметно батенька были окуражены, что пан
полковник изволил быть весел. Услышав громко
и приятно поющего чижа в клетке, он похвалил его; как тут же батенька, низко поклонясь, сняли клетку
и, вынесши, отдали людям пана
полковника, чтобы приняли
и бережно довезли до дома,"как вещь, понравившуюся его ясновельможности".
Пан
полковник, разговаривая со старшими, которые стояли у стены
и отнюдь не смели садиться, изволили закашляться
и плюнуть вперед себя. Стремительно один из бунчуковых товарищей, старик почтенный, бросился
и почтительно затер ногою плеванье его ясновельможности: так в тот век политика была утончена!
Водки не подносили никому, пока батенька
и маменька из своих рук не просили пана
полковника.
Пан
полковник был политичен. Он, не пивши, держал чарку, пока все не налили себе,
и тогда принялся пить. Все гости смотрели на него:
и если бы он выкушал всю чарку разом, то
и они выпили бы так же; но как
полковник кушал, прихлебывая, то
и они
и не смели выпивать прежде его. Когда он изволил морщиться, показывая крепость выкушанной водки, или цмокать губами, любуясь вкусом водки, то
и они все делали то же из угождения его ясновельможности.
Пан
полковник, выкушавши водку, изволил долго рассматривать чарку
и похвалил ее. В самом деле, чарка была отличная: большемерная, тяжеловесная, жарко вызолоченная
и с гербом Халявских. Политика требовала
и чарку отдать пану
полковнику, что батенька с удовольствием
и исполнили.
Причем батенька с униженным поклоном докладывали:"Осмеливаюсь нижайше доложить вашей ясновельможности, что по первой не закусывают" —
и на сей раз пану
полковнику поставили другую чарку, таковую же,
и он выкушать выкушал полную, но уже не хвалил чарки.
Тут пан
полковник, привставши, сказал: «погодите»,
и пошли.
Лишь только пан
полковник встал, то
и весь женский пол поднялся, т. е. с своих мест; а пан
полковник, в сопровождении батеньки, вышед в сени, закричал караульным:"А нуте же сурмите, сурмите: вот я иду!"
И разом на сурмах
и бубнах отдавали ему честь до тех пор, пока он не возвратился в покои.
Вот, как уселися —
и все смотрят на пана
полковника.
При начале второй перемены пан
полковник, а за ним
и все гости, все же мужского пола, облегчали свои пояса.
При сей перемене пан
полковник снимал с себя пояс вовсе,
и батенька, поспешив принять его, бережно
и почтительно несли
и чинно клали на постель, где они (то есть батенька) с маменькою обыкновенным образом опочивали.
Пан
полковник, быв до того времени многоречив
и неумолкаем в разговорах со старшинами, близ него сидящими, после выпитая последнего кубка меда онемел, как рыба: выпуча глаза, надувался, чтобы промолвить хотя слово, но не мог никак; замахал рукою
и поднялся с места, а за ним
и все встали…
Пожалуйте. Вот, как выкушают по нескольку чашек вареной, пан
полковник пожелает проходиться по двору, осмотреть батенькину конюшню, скотный двор
и другие заведения. Пошел —
и все чиновники за ним; батенька предшествует, а сурмы сурмят
и бубны гремят в честь
полковника, но уже с заметным разладом, потому что изобильное угощение было
и трубящим — как казакам, конюхам
и всем с гостями прибывшим людям.
На конюшне
и везде пан
полковник, осматривая, что похвалит, то немедленно выводится прочь
и сдается на руки полковничьим людям, нарочно для сего прибывшим. Батенька от удовольствия даже облизывается, что их хозяйство одобряется паном
полковником.
Самый приход пана
полковника им незаметен,
и маменька, бегая от одной к другой, удерживают их от разговоров.
Понявши, что пан
полковник здесь, они утихнут,
и, как должно, вставши со своих мест, начнут манериться:
и улыбаются к нему, платочками утираются
и, хотя не к чему, на все кланяются, пока его ясновельможность не соизволит сесть
и, почти приказом, не усадит их.
Пан
полковник, преисполненный… чувствами, не может ничего выговорить, а только машет рукою
и силится поднять ногу, знаками показывая, что он хочет сесть в берлин.
Тут батенька еще с кубком для пожелания пану
полковнику благополучного пути; пан
полковник, почесав чуб, запинаясь, с трудом произносит:"Верно пан подпрапорный (батенька имел чин подпрапорного; я расскажу, как они его дослужилися), верно подносит того меду, что за обедом…"Батенька предузнали вопрос его
и подносили точно тот мед.
За берлином вели лошадей, бугаев, коров, везли кабанов
и все то, что понравилось у батеньки пану
полковнику.
Проводив такого почетного гостя, батенька должны были уконтентовать прочих, еще оставшихся
и желающих показать свое усердие хлебосольному хозяину. Началось с того, чтобы"погладить дорогу его ясновельможности". Потом благодарность за хлеб-соль
и за угощение. Маменька поднесли еще «ручковой», то есть из своих рук. Потом пошло провожание тем же порядком, как
и пана
полковника, до колясок, повозок, тележек, верховых лошадей
и проч.,
и проч.,
и, наконец, все гости до единого разъехались.
Его ясновельможность, наш пан
полковник, после трех-четырех банкетов у батеньки описанным порядком, начал уважать батеньку, хотел вывести его в сотники, потому, что батенька были очень богаты как маетностями, так вещами
и монетою; так-де, такой сотник скомплектует сотню на славу
и весь полк закрасит.
Ногами затопали, начали кричать гневно, как будто в глаза пану
полковнику,
и даже запенились…
Но когда пан
полковник, даже побожася, уверил батеньку, что они в поход никогда не пойдут, то батенька
и согласился остаться в военной службе; но сотничества, за другими охотниками, умевшими особым манером снискивать милости
полковника, батенька никогда не получили
и, стыда ради, всегда говорили, что они выше чина ни за что не желают, как подпрапорный,
и любили слышать, когда их этим рангом величали, да еще
и вельможным, хотя, правду сказать, подпрапорный,
и в сотне"не много мог", а для посторонних
и того менее.
Маменька очень любили пение;
и кто бы им ни запел, они тотчас задумываются, тут же они подносили пану
полковнику тот кусочек от курицы, что всякий желает взять,
и как услышали наше сладкопение, забыли
и кусочек,
и пана
полковника,
и все, — стали как вкопанные, очень задумались
и голову опустили.
Маменька, как увидели
и расслушали мой голос, который взобрался на самые высочайшие тоны — потому что пан Кнышевский, дабы пощеголять дарованием ученика своего, тянул меня за ухо что есть мочи, от чего я
и кричал необыкновенно — так вот, говорю, маменька как расслушали, что это мой голос, от радости хотели было сомлеть, отчего должно бы им
и упасть, то
и побоялись, чтобы не упасть на пана
полковника или чтоб V не сделать непристойного чего при падении, то
и удержались гостей ради, а только начали плакать слезами радости.
Батенька, с дозволения пана
полковника, поднесли пану Кнышевскому большую чарку вишневки
и просили еще услаждать пением.
Пан
полковник приказал стать поближе к себе,
и мы, ободренные, пошли вдаль, все вдаль.
Пан
полковник, хотя кушал индейку, начиненную сарацинским пшеном с изюмом, до того прельстился нашим пением, что, забыв, что он за столом, начал нам подтягивать басом, довольно приятно, хотя за жеванием не разводил губ, причем был погружен в глубокие мысли, чаятельно вспомнил свои молодые лета, учение в школе
и таковое же пение.
И пан
полковник таки всегда за батеньку руку тянул, помня отличные его банкеты
и другого рода уважения.
Так куда же было пану Кнышевскому подумать тягаться с батенькою, так уважаемым
и чтимым не только всею полковою старшиною, но
и самим ясновельможным паном
полковником? Где бы
и как он ни повел дело, все бы дошло до рассудительности пана
полковника, который один решал все
и всякого рода дела. Мог ли выиграть ничтожный дьячок против батеньки, который был"пан на всю губу"?
И потому он
и бросил все дело, униженно прося батеньку, чтобы уже ни один паныч не ходил к нему в школу.
Да, кстати сказать, что этот господин
полковник не то, что пан
полковник: нет той важности, нет амбиции, гонору; ездит один душою на паре лошадей, без конвою, без сурм
и бубен; не только сиди, хоть ложись при нем, он слова не скажет
и даже терпеливо сносит, когда противоречат ему.
Вот, как уселись
и разговаривают об урожае, о смерти батенькиной, о скотском падеже,
и тут
полковник начал закидывать насчет Софийки
и жениха
и принялся рассказывать о достоинствах жениха…
Насмотрелся
и нахохотался
полковник с женихом!
А
полковник хохочет
и, заметив, что между павшими жертвами было несколько лиц опрятнее одетых (то были мои сестры
и моя богиня Тетяся), подумал, что между ними должна быть
и Софийка, хотел удержать Надю, но та отбила ему все руки
и таки вырвалась
и ушла.
Маменька очень обрадовались, что дочь их понравилась такому достойному человеку,
и потом с
полковником располагали, когда сделать свадьбу
и прочее,
и тут уже, кстати, начали расспрашивать: кто жених, как зовут, откуда, что имеет, не имеет ли дурных качеств, то есть не пьяница ли он, не игрок ли, не буян ли
и прочее такое. В наш век прямо обо всем таком старались узнавать всегда до свадьбы, чтобы после не тужить.
Только какого же промаха дали маменька при этом разговоре с
полковником, так я не науди-вляюсь, а особенно знавши их тонкий ум
и природную хитрость, посредством которой они иногда даже
и батенькою управляли.
— Помилуйте, сударыня! (
Полковник с матушкою был политичен
и всегда величал ее сударынею, как будто какую особу). Помилуйте, как его женить? Он еще мальчик, дитя.
— Вы погубите его
и ту несчастную девушку, на которой жените его, сказал
полковник с жаром. — Лучше определите его в училище, пусть он продолжает учение.
— Тут они рассказали
полковнику все штучки: как подкупали домине Галушкинского, чтобы меня не отягощал учением,
и как я ловко притворялся больным, чтобы не ходить в училище.
Полковник призадумался
и, как человек, бывавший в Петербурге, следовательно, занявший там все хитрости, замолчал, будто
и согласился. Потом, при отъезде, начал просить, чтоб маменька отпустили завтра любезных сынков своих к нему обедать. Бедные маменька, ничего не подозревая
и не предчувствуя несчастия, согласились
и дали слово.
Дорогою мы рассуждали с братом, какой у господина
полковника должен быть знатный банкет
и как, при многих у него гостях, будут нам отдавать отличную честь, как прилично
и следует знаменитым Халязским.
Мы вошли в дом. Солдат сказал, чтобы мы в первой комнате, пустой, ожидали его высокоблагородие. Что прикажете делать? Мы, Халявские, должны были ожидать; уж не без обеда же уехать, когда он нас звал: еще обиделся бы. Вот мы себе ходим либо стоим, а все одни. Как в другой комнате слышим
полковника, разговаривающего с гостями,
и по временам слышим вспоминаемую нашу фамилию
и большой хохот.