Неточные совпадения
А теперь где
вы увидите, чтобы
наши барышни занималися в креймашки?
— И не говорите мне: все равно!
Вы, конечно, глава; но я же не раба ваша, а подружие. В чем другом я
вам повинуюся, но в детях — зась! Знайте: дети не ваши, а
наши. Петрусь на осьмом году, Павлусе не вступно семь лет, а Трушку (это я) что еще? — только стукнуло шесть лет. Какое ему ученье? Он без няньки и пробыть не может. А сколько грамоток истратится, покуда они ваши дурацкие, буки да веди затвердят. Да хотя и выучат что, так, выросши, забудут.
Я желал, чтобы
вы взглянули тогда на
нашего инспектора. Недоумение, удивление, восторг, что его — ученик так глубоко рассуждает, — все это ясно, как на вывеске у портного в Пирятине все его предметы, к мастерству относящиеся, было изображено. Когда первое изумление его прошло, тут он чмокнул губами и произнес, вскинув голову немного кверху:"Ну!"Это ничтожное «ну» означало:"ну, растет голова!"И справедливо было заключение домина! Во всем Петруся преуспел; жаль только, что не сочинил своей грамматики!
— Первые годы после
нашего супружества, — сказали маменька очень печальным голосом и трогательно подгорюнились рукою, — я была и хороша и разумна. А вот пятнадцать лет, счетом считаю, как не знаю, не ведаю, отчего я у
вас из дур не выхожу. Зачем же
вы меня, дуру, брали? А что правда, я то и говорю, что ваши все науки дурацкие. Вот
вам пример: Трушко, также ваша кровь, а мое рождение; но так так он еще непорочен и телом, и духом, и мыслию, так он имеет к ним сильное отвращение.
— Скажите, пожалуйте, реверендиссиме домине Галушкинский, где же город и
наше училище?
Вы говорили нам, что где небо соединено с землею, там и конец вселенной. Вон, далеко, очень видно, что небо сошлось с землею, ergo, там конец миру; но на этом расстоянии я не вижу города. Где же он! Туда ли мы едем?
"О, батенька и маменька! — думал я в то время, — зачем поскупилися
вы прислать своей отменной грушевки, славящейся во всем околодке? Нас бы признали прямо философами, а через то сократился бы курс учения
нашего, и
вы, хотя и вдруг, но, быть может, меньше заплатили бы, нежели теперь, уплачивая за каждый предмет!"
Он дал мерку не длинную, так, вершка три, не больше, длины (теперешним стихотворцам эта мера покажется короткою, но, уверяю
вас, что в
наше время длиннее стихов не писали, разумеется, стихотворцы, а не стихоплеты; им закон и в
наше время не был писан); притом преподал правила, чтобы мужской и женский стих следовали постоянно один за другим и чтоб рифмы были богатые.
Маменька — из всех маменек добрейшая — забыв, что они сами претерпели, принялись утешать меня и уговаривали следующими словами:"Не тужи, Трушко. Будь я канальская дочь, когда не переупрямлю его. А не то, поеду в Корнауховку (другая
наша деревня) да там
вас и свенчаю. Пусть после того разведет
вас".
Вынимая ее изо рта, спросил:"Умеете
вы писать?"Это вежливость? это приличие? Уж бы, по крайней мере, спросил о здоровье маменьки, когда не позаботился спросить о
нашем! Но это еще цветочки, погодите, что дальше будет!
Ваш отец… (отец! что бы сказать батенька? да он и маменьку
нашу величал просто — матерью) ваш отец был мне друг, и я, умирающему ему, дал слово спасти
вас от праздной и развратной жизни, в которую
вы уже вдались и от которой погибли бы.
— А теперь по этому слову
вас отпустят, — так уговарил меня г. писарь и сказал: — Оно хоть и одинаково слово, да умей только
наш брат, писака, кстати его включить, так и покажет за другое. Не в слове сила, а в уменье к месту вклеить его; а это
наше дело, мы на этом стоим. Не бойся же, брат, ничего и подписывай смело. — Такими умными и учеными доказательствами убедил он меня, наконец, и я, недолго думая, подмахнул и руку приложил.
Я забыл
вам сказать, что в то время, в
наших местах, все уже из казацкого перерядились в немецкое, а потому и на мне был немецкий, кирпичного цвета, кафтан, с 24-мя пуговицами; в каждой из них была нарисована красавица, каждая особо прелестна и каждая — чудо красоты.
Скажу
вам о
нашей перемене.
О! если бы они только встали и, от непривычки ходить по
нашим лестницам, кое-как взобрались бы в залу, я бы, божусь
вам! тут же их за ручки и повел бы обратно, да и сам с ними лег бы в могилу на вечное время!..
Правда, правда, тысячу раз правда твоя, господин мусье! Ну, что было бы из меня, если бы я продолжал военную службу? Мучился бы, изнемогал, а все бы не дошел выше господина капрала. Теперь же — даже губернатором могу быть! Состояние у меня отличное, могу найти двух-трех с большими познаниями людей, буду им платить щедро и служил бы отлично. Подите же
вы с теперешнею молодежью! И слышать не хотят. Все бы им самим служить, не как предки
наши… Портится свет!
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду
вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней
наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Поверьте: моего стыда //
Вы не узнали б никогда, // Когда б надежду я имела // Хоть редко, хоть в неделю раз // В деревне
нашей видеть
вас, // Чтоб только слышать ваши речи, //
Вам слово молвить, и потом // Всё думать, думать об одном // И день и ночь до новой встречи.
Люблю я очень это слово, // Но не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к
нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились
вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку не могла, // Хоть ослепительна была.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку книг, за дикий сад, // За
наше бедное жилище, // За те места, где в первый раз, // Онегин, видела я
вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…