Неточные совпадения
Вот как батенька объявят маменьке о банкете, то сами пошлют в город за"городским кухарем", как всеми назывался человек, в ранге чиновника, всеми чтимого за его необыкновенное художество и искусство приготовлять обеденные столы; при том
же он, при исправлении должности, подвязывал белый фартух и на голову вздевал колпак, все довольно чистое.
Лишь только пан полковник встал, то и весь женский пол поднялся, т. е. с своих мест; а пан полковник, в сопровождении батеньки, вышед в сени, закричал караульным:"А нуте
же сурмите, сурмите:
вот я иду!"И разом на сурмах и бубнах отдавали ему честь до тех пор, пока он не возвратился в покои.
Пожалуйте, как
же мы начали свое ученье? Большое строение, разделенное на две половины длинными сенями;
вот мы и вошли. Налево была хата и «комната», где жил пан дьяк Тимофтей Кнышевский с своим семейством, а направо большая изба с лавками кругом и с большим столом.
Вот я учусь плохо, а братья лезут вперед; пан
же Кнышевский берет плату и за меня, как будто за порядочно учащегося.
Вот он как протверживал свое пение, я слушал его с наслаждением. Когда
же дьячиха покликала его обедать, то я, скуки ради, начал себе лежа попевать; и далее, далее, придя в пассию, вырабатывал своим голосом самые трудные штучки.
Маменька
же благословили Петруся куском грецкого мыла и полотенцем, вышитым разными шелками руками также прабабушки нашей, в подарок прадедушке нашему, для такого
же употребления.
Вот и доказательство, что род Халявских есть один из древнейших.
Напек
же раков домине Галушкинский, то есть, просто говоря, покраснел как сукно и, не имея духу, стыда ради, на кого-либо взглянуть, просидел весь стол, опустивши голову, и не ел ничего.
Вот тебе и полакомился «холодцом»!
— Первые годы после нашего супружества, — сказали маменька очень печальным голосом и трогательно подгорюнились рукою, — я была и хороша и разумна. А
вот пятнадцать лет, счетом считаю, как не знаю, не ведаю, отчего я у вас из дур не выхожу. Зачем
же вы меня, дуру, брали? А что правда, я то и говорю, что ваши все науки дурацкие.
Вот вам пример: Трушко, также ваша кровь, а мое рождение; но так так он еще непорочен и телом, и духом, и мыслию, так он имеет к ним сильное отвращение.
Пожалуйте, о чем бишь я рассказывал?.. Да,
вот нас принялися провожать… Но я не в состоянии вам пересказать этого чувствительного пассажа. Меня и при воспоминании слеза пронимает! Довольно скажу, что маменька за горькими слезами не могли ничего говорить, а только нас благословляли; что
же принадлежит до ее сердца, то верно оно разбилося тогда на мелкие куски, и вся внутренность их разорвалася в лохмотья… ведь материнское сердце!
И
вот, когда я вошел еще только в прихожую начальника, то уже не решился не быть ничем более, как начальником училища. Это было окончание вакаций, и родители возвращали сыновей своих из домов в училище. Нужно было вписать явку их, переписать в высший класс… ergo, с чем родители являлись? То-то
же. Я очень благоразумно избрал. И так решено:"желаю быть начальником училища!"
Когда
же маменька узнали, что домине Галушкинский, по условию с ними, секретно от батеньки сделанному, не изнурял меня ученьем, то пожаловали ему с батенькиной шеи черный платок, а другой, новый, бумажный для кармана, чем он был весьма доволен и благодарен. Да, кроме того,
вот еще что...
Третий — Кондрат Демьянович… нет, лгу: Данилович — и точно Данилович, помню
вот почему: маменька называли его Кондрат Демьянович; а батенька, как это было не под час, не вытерпели, да тут
же при всех и прикрикнули на них:"Что вы это, маточка, вздумали людей перекрещивать?
Вот то
же будет с нашими сынками.
Мы вошли в дом. Солдат сказал, чтобы мы в первой комнате, пустой, ожидали его высокоблагородие. Что прикажете делать? Мы, Халявские, должны были ожидать; уж не без обеда
же уехать, когда он нас звал: еще обиделся бы.
Вот мы себе ходим либо стоим, а все одни. Как в другой комнате слышим полковника, разговаривающего с гостями, и по временам слышим вспоминаемую нашу фамилию и большой хохот.
Все это хорошо, что мы немного написали, подумал я: но что
же из того? Где
же обед, на который мы были приглашены и приехали так торжественно? Как
вот господин полковник, походивши по комнате и покуривши трубки, крикнул:"Давайте
же обедать, уже второй час".
Полковник вышел уже в сюртуке и гости за ним тоже — поверите ли? — в сюртуках… Но какое нам дело, мы будто и не примечаем. Как
вот, послушайте… Господин полковник сказал:"Зовите
же гг. офицеров"… и тут вошло из другой комнаты человек семь офицеров и, не поклонясь никому, даже и нам, приезжим, сели прямо за стол. Можно сказать, учтиво с нами обращались! Может быть, они с господином полковником виделись прежде, но мы
же званые… Но хорошо — уселися.
Вот я и высунулся к своему ближайшему начальству быть вежливым и, вследствие того, при первом случае, отодрал:"домине капрал!"Буду
же я помнить этого домине!..
Уже года полтора я так влюблял в себя барышень и все вотще, как
вот одна, не очень уже и завидная, к которой я пристал от крайности, чтобы шла за меня, так она мне глаза открыла, на предложение мое спросив:"а что
же у вас, панычу, есть?"(разумеется о достатке).
Убедил он меня, и я решился начать тяжбу. Для этого нужны были деньги, а у меня их не было; но —
вот что значит умный человек! — он взял у меня все мои серебряные и другие вещи и договорился на свой кошт вести тяжбу. Я должен был выехать от брата и жить у Горба-Маявецкого. Домик у него хотя и небольшой, но нам не было тесно: он с женою да маленькая дочка у них, лет семи, Анисинька. Пожалуйте
же, что после из этого будет?
Эге! фить, фить! посвистал Кузьма и продолжал: —
Вот в то
же время, видно, как он мою шапку приподнял, а другой, схвативши ее, надел на меня эту гадость… а я и не спохватился.
Начался однако
же театр.
Вот театр, так театр, — я вам скажу! В этот раз я не был олухом, как вчера; я, по совету моего приятеля, смотрел и занимался только тем, за что деньги заплатил, то есть театром; и, правду сказать, было чем заняться и нахохотаться.
Вот на таких-то обедах, посидевши я голодным, совсем было исчах и решился поддержать силы и здоровье своим произведением. Заказал в этом чудном Лондоне, где я, по необходимости, квартировал, свои собственные блюда: борщ с молодою индейкою, поросенок в хрену, сладкое, утку с рыжиками, гуся жареного с капустою и вареники. Только вообразите
же! глупый кухарь отказался готовить, что у него таких продуктов нет, а о варениках он и понятия не имел.
Эта книжечка, какова ни есть, попадись в руки моему Горбу-Маявецкому. Прочитал и узнал меня живьем. Принялся отыскивать; отыскал петербургский Лондон, а меня нет, я любуюсь актерщицами. Он Кузьму за мною: призови, дескать, его ко мне. Кузьма отыскал театр, да и вошел в него. Как
же уже последний театр был, и на исходе, то никто его и не остановил. Войдя, увидел кучу народу, а в лесу барышни гуляют; он и подумал, что и я там где с ними загулялся.
Вот и стал по-своему вызывать.
Так
вот пожалуйте
же, обратимся к нашей материи.
Удивился я крепко, но должен был замолчать и согласиться с нею. Однако
же, из любопытства, начал примечать, что бы ее так веселило в городе? Примечать, примечать, как
вот и не скрылось: у нас от раннего утра до позднего вечера набито офицеров, и она, моя сударыня, между ними и кружится, и вертится, и юлит, и франтит, и смеется, и хохочет…