Неточные совпадения
Вон, чтоб
не далеко ходить, у моего соседа, у Марка Тихоновича, от деда и отца дом
был обмазан желтою глиною; ну, вот и
был; вот мы все смотрели, видели и знали, что он желтый; как вдруг — поди! — он возьми его да и выбели!
Да,
выпивши, уст
не разведешь: так и слипнутся.
Хороши канальские, да все уже
не тот,
не прежний вкус, которым мы наслаждались,
пивши наши наливки!
Тут же, только тебя усадили за жирные пироги, из которых сок так и течет от изобильной приправы масла и сметаны, вдруг входит одна из дочерей хозяйских, или и чужая барышня, которой
не было при моем приезде, и я с нею
не виделся (то
есть не подходил к ее руке), то я бросаю пирог и, как салфетки при завтраке
не бывает, обтираю свой замасленный и засметаненный рот носовым платком, а если позабыл его дома, то ладонью, и подхожу к ручке новопришедшей барышни.
Не забудьте же, что тут
было дам и девиц слишком около двадцати, и много ему уже знакомых, а он ни к одной
не подошел…
Не верите, — спросите у тех, кто там
был, все вам то же скажут.
Во весь обед, хоть бы он раз встал да обошел гостей, да припросил, чтобы больше кушали и
пили; и, коли правду сказать, так и около себя сидящих
не просил о том, сам же кушал все исправно.
Прежде же, когда бывало у него обедают гости, так он
не присядет, все обходит и все упрашивает:"и это скушай, и того прибавь, и сего
выпей".
Правилом поставил: что подают, —
ем и
пью,
не ожидая просьб хозяйских, и всегда доволен.
Уединясь в свой кабинет, я впал в меланхолию и предался сравнениям, как бывало прежде, и как идет ныне, как обращался мой батенька с маменькою, как они
были им послушны, и как, напротив, живу я, сын их, с моею женою, и уже
не у она мне, а я ей послушен.
Несмотря ни на что, маменька все уверяли, что у них должен
быть еще сын; но, когда батенька возражали на это, что уже и так довольно и что
не должно против натуры итти, то маменька,
не понимая ничего, потому что российской грамоты
не знали, настаивали на своем и даже открыли, что они видели видение, что у них будет-де сын и коего должно назвать Дмитрюшею.
Маменька плакали (они
были очень слезливы: чуть услышат что печальное, страшное или
не по их чувствам и воле, тотчас примутся в слезы; такая
была их натура) и уверяли, что точно должно
быть у них сыну, но батенька решительно сказали:"Это у тебя, душко, мехлиодия!"Так батенька называли меланхолию, которой приписывали все несбыточные затеи.
Правду сказать,
не все сынки
были молодцы: один из нас, Павлуся,
был горбат от неприсмотра нянек, которых за каждым из нас
было по две, потому что батенька
были богатый человек.
У всех нас оспа
была натуральная, и мы из рук ее вышли
не вовсе изуродованными.
Батенька этого
не слыхали, а если бы и слышали, то это бы их
не удержало. Они
были очень благоразумны и почитали, что никто и ничего умнее их
не выдумает; и маменька в том соглашались, но
не во всяком случае, как увидим далее…
Пожалуйте. Оспа пристала, да какая! Так отхлестала бедных малюток и так изуродовала, что страшно
было смотреть на них. Маменька когда увидели сих детей своих, то, вздохнувши тяжело, покачали головою и сказали:"А что мне в таких детях? Хоть брось их! Вот уже трех моих рождений выкидываю из моего сердца, хотя и они кровь моя. Как их любить наравне с прочими детьми! Пропали только мои труды и болезни!"И маменька навсегда сдержали слово: Павлусю, Юрочку и Любочку они никогда
не любили за их безобразие.
Мяса по утрам
не давали для здоровья, и хотя мы с жадностью кидались к оловянному блюду, в коем
была наша пища, и скоро уписывали все, но няньки подливали нам снова и заставляли, часто с толчками, чтобы мы еще
ели, потому, говорили они, что маменька с них
будут взыскивать, когда дети мало покушали из приготовленного.
Птенцам их тут же откручивали головки, и старым, когда излавливали,
не было пощады.
Маменька, хотя и неграмотные
были, но имели отличную память: и в старости
не забывали историй, слыханных ими в детстве.
Я, по счастью моему,
был в Петербурге —
не из тщеславия хвалюсь этим, а к речи пришлось — обедал у порядочных людей и даже обедывал в «Лондоне», да
не в том Лондоне, что
есть в самой Англии город, а просто большой дом,
не знаю, почему «Лондоном» называемый, так я, и там обедывая, — духа такого борща
не видал.
Ешь, дурак,
не умничай" — и перестанешь умничать и выскребешь с оловянной тарелки или примешься выедать мясо от кости до последней плевочки.
Спасибо, тогда ни у нас и нигде
не было серебряных ложек, а все деревянные: так оно и
не больно; тогда загудит в голове, как будто в пустом котлике.
Что бы мы
не делили между собой, раздел всегда оканчивался ссорою и в пользу одного из нас, что заставило горбунчика-Павлусю сказать один раз при подобном разделе:"Ах, душечки, братцы и сестрицы! Когда бы вы скорее все померли, чтобы мне
не с кем
было делиться и ссориться!".
Приказ от маменьки
был прежний:
есть побольше: ночью, мол,
не дадут.
Описав домашнее наше времяпровождение,
не излишним почитаю изложить и о делаемых батенькою «банкетах» в уреченные дни года. И что это
были за банкеты!.. Куда! В нынешнее время и
не приснится никому задать такой банкет, и тени подобного
не увидишь!., а еще говорят, что все вдалися в роскошь! Да какая
была во всем чинность и регула!..
А птица — пальцем можно
было разделять, а жир с нее во рту
не помещается, так и течет!
Надобно сказать, что маменька
не вдруг взялись к хозяйству, и сначала много
было смешных с ними событий Расскажу один чувствительный анекдот.
Кухарь, усердный человек к пользам господ своих, начал представлять резоны, что-де мы барана зарежем, да он весь
не потребится на стол, половина останется и, по летнему времени, испортится: надо
будет выкинуть.
Самую жирнейшую взял, теперь весь саж хоть брось!"Впрочем, маменька это делали
не от скупости и
не жалея подать гостям лучшее, а так: любили, чтоб всего
было много в запасе и чтобы все
было лучшее.
Кухарь, при помощи десятка баб, взятых с работы, управляется с птицею, поросятами, кореньями, зеленью; булочница дрожит телом и духом, чтобы опара на булки
была хороша и чтобы тесто выходилось и булки выпеклись бы на славу; кухарка в другой кухне, с помощницами, также управляется с птицею, выданною ей, но уже
не кормленою, а из числа гуляющих на свободе, и приготовляет в больших горшках обед особо для конюхов гостиных, для казаков, препровождающих пана полковника и прочих панов; особо и повкуснее для мелкой шляхты, которые приедут за панами: им
не дозволено находиться за общим столом с важными особами.
Ну,
не наше дело рассуждать, а знает про то кофейный шелковый платок, который
не раз в таком случае слетал с маменькиной головы, несмотря на то, что навязан
был на подкапок из синей сахарной бумаги.
Неприлично же
было такую персону, как
был в то время его ясновельможность, пан полковник, угощать при двадцати только человеках; следовало и звать, чести ради гостя, хоть сотню; следовало же всем и приехать, из уважения к такому лицу, и сделать честь батеньке,
не маленькому пану по достатку и знатности древнего рода.
Кто
не имел на чем приехать, тот пешком пришел с семейством, принеся в узелке нарядное платье, потому что тут в простом невозможно
было бы показаться.
Девушки иные — для полегкости — без кунтушей, в одних юбках, то
есть корсетах, и… как бы вам неполитичнее сказать?.,
не стесняя натуры или природы — без рукавов.
(Тут все, написанное мною, моя невестка, второго сына жена, женщина модная, воспитанная в пансионе мадам Гросваш, зачернила так, что я
не мог разобрать, а повторить —
не вспомнил, что написал
было. Ну, да и нужды нет. Мы и без того все знаем все. Гм!).
Полковник просил их итти вперед: но маменьку — нужды нет, что они
были так несколько простоваты — где надобно, трудно
было их провести: хотя они и слышали, что пан полковник просит их итти вперед, хотя и знали, что он вывез много петербургской политики, никак же
не пошли впереди пана полковника и, идучи сзади его, взглянулись с батенькою, на лице которого сияла радостная улыбка от ловкости маменькиной.
Наконец, когда он объявил, что,
бывши в Петербурге, ко всем присматривался и очень ясно видел, что женщины там сидят даже при особах в генеральских рангах, тогда они только вынуждены
были сесть, но и сидели себе на уме: когда пан полковник изволил которую о чем спрашивать, тогда она спешила встать и, поклонясь низко его ясновельможности, опять садилась,
не сказав в ответ ничего.
Если ответ должен
быть утвердительный, то это и без речей показывал поклон; если же следовало возразить что пану полковнику, то,
не осмеливаясь на такую дерзость, изъясняли это поклоном.
Пан полковник, разговаривая со старшими, которые стояли у стены и отнюдь
не смели садиться, изволили закашляться и плюнуть вперед себя. Стремительно один из бунчуковых товарищей, старик почтенный, бросился и почтительно затер ногою плеванье его ясновельможности: так в тот век политика
была утончена!
Пан полковник
был политичен. Он,
не пивши, держал чарку, пока все
не налили себе, и тогда принялся
пить. Все гости смотрели на него: и если бы он выкушал всю чарку разом, то и они
выпили бы так же; но как полковник кушал, прихлебывая, то и они и
не смели
выпивать прежде его. Когда он изволил морщиться, показывая крепость выкушанной водки, или цмокать губами, любуясь вкусом водки, то и они все делали то же из угождения его ясновельможности.
Ему последовали и прочие гости, разумея один мужеский пол, поелику женщинам и подносить
не смели; они очень чинно и тихо сидели, только повертывая пальчиками один около другого — мода эта вошла с незапамятных времен, долго держалась, но и это уже истребилось, и пальчики женского пола покойны,
не вертятся! — или кончиком вышитого платочка махали на себя, потому что в комнате
было душно от народа.
Для сидящих
не было более приборов, как оловянная тарелка, близ нее — большие ломти хлеба белого и черного, ложка деревянная, лаком покрытая — и все это, через всю длину, на обоих концах покрывало длинное полотенце, так же вышитое, как и скатерть.
Вообразите себе пиво тонкое, жидкое, едва имеющее цвет желтоватый; поднесите же к устам, то уже один запах манит вас отведать его, а отведавши, вы уже
не хотите оставить и
пьете его сколько душе вашей угодно.
Да подите же с ним, начните его кушать, то
есть пить, так от третьего глотка вы именно
не раздвинете губ своих: они так и слипнутся.
Доказательство: когда россияне еще
были славянами (это я,
не помню, где-то читал), то имели отличные меды и только их и
пили.
Его ясновельможность, пан полковник, изволил садиться, по обычаю, на самом первом месте, в голове стола; подле него
не было приготовлено другого места, потому что никому же
не следует сидеть наравне с такою важного ранга особою.
Хозяин должен
был крепко наблюдать, чтобы пани есаулова
не села как-нибудь выше пани бунчуковой товарищки; если он заметит такое нарушение порядка, то должен просить пани есаулову пересесть пониже; в противном случае ссора вечная у мужа униженной жены с хозяином банкета и с есаулом, мужем зазнавшейся; а если он ему подчинен, то мщение и взыскание по службе".
Женщины же и девушки
не должны
были отнюдь
есть чего-либо, но сидеть неподвижно, потупив глаза вниз, никуда
не смотреть,
не разговаривать с соседками; а могли только, по-утреннему, или пальчиками мотать или кончиком платка махаться; иначе против них сидящие панычи осмеют их и расславят так, что им и просветка
не будет: стыдно
будет и глаза на свет показать.