Неточные совпадения
Нет: точка. Все это — пустяки,
и все эти нелепые ощущения — бред, результат вчерашнего отравления… Чем: глотком зеленого яда — или ею? Все
равно. Я записываю это, только чтобы показать,
как может странно запутаться
и сбиться человеческий — такой точный
и острый — разум. Тот разум, который даже эту, пугавшую древних, бесконечность сумел сделать удобоваримой — посредством…
На плоскости бумаги, в двухмерном мире — эти строки рядом, но в другом мире… Я теряю цифроощущение: 20 минут — это может быть 200 или 200 000.
И это так дико: спокойно, размеренно, обдумывая каждое слово, записывать то, что было у меня с R. Все
равно как если бы вы, положив нога на ногу, сели в кресло у собственной своей кровати —
и с любопытством смотрели,
как вы, вы же — корчитесь на этой кровати.
И человечек — тончайший. Он весь
как будто вырезан из бумаги,
и как бы он ни повернулся — все
равно у него только профиль, остро отточенный: сверкающее лезвие — нос, ножницы — губы.
Конверт взорван — скорее подпись —
и рана — это не I, это… О.
И еще рана: на листочке снизу, в правом углу — расплывшаяся клякса — сюда капнуло… Я не выношу клякс — все
равно: от чернил они или от… все
равно от чего.
И знаю — раньше — мне было бы просто неприятно, неприятно глазам — от этого неприятного пятна. Но почему же теперь это серенькое пятнышко —
как туча,
и от него — все свинцовее
и все темнее? Или это опять — «душа»?
Это было до такой степени невероятно, до такой степени неожиданно, что я спокойно стоял — положительно утверждаю: спокойно стоял
и смотрел.
Как весы: перегрузите одну чашку —
и потом можете класть туда уже сколько угодно — стрелка все
равно не двинется…
— Записаться она, к счастью, не успеет.
И хоть тысячу таких,
как она: мне все
равно. Я знаю — ты поверишь не тысяче, но одной мне. Потому что ведь после вчерашнего — я перед тобой вся, до конца,
как ты хотел. Я — в твоих руках, ты можешь — в любой момент…
— Но это безумие, — говорю я. — Вы —
и Единое Государство. Это все
равно как заткнуть рукою дуло —
и думать, что можно удержать выстрел. Это — совершенное безумие!
Вот приблизительно то, что пережил я, когда сегодня утром прочитал Государственную Газету. Был страшный сон,
и он кончился. А я, малодушный, я, неверующий, — я думал уже о своевольной смерти. Мне стыдно сейчас читать последние, написанные вчера, строки. Но все
равно: пусть, пусть они останутся,
как память о том невероятном, что могло быть —
и чего уже не будет… да, не будет!..
Я увидел на столе листок — последние две страницы вчерашней моей записи:
как оставил их там с вечера — так
и лежали. Если бы она видела, что я писал там… Впрочем, все
равно: теперь это — только история, теперь это — до смешного далекое,
как сквозь перевернутый бинокль…
— Не знаю. Ты понимаешь,
как это чудесно: не зная — лететь — все
равно куда…
И вот скоро двенадцать —
и неизвестно что?
И ночь… где мы с тобой будем ночью? Может быть — на траве, на сухих листьях…
Захлопнулась дверь. Помню: внизу под дверью прицепилась какая-то бумажка
и заскребла на полу, когда дверь закрывалась, а потом,
как колпаком, накрыло какой-то особенной, безвоздушной тишиной. Если бы он сказал хоть одно слово — все
равно какое — самое пустяковое слово, я бы все сдвинул сразу. Но он молчал.
— Но то, что Он сказал мне… Поймите же — это вот все
равно,
как если сейчас выдернуть из-под вас пол —
и вы со всем, что вот тут на столе — с бумагой, чернилами… чернила выплеснутся —
и все в кляксу…
К тому же мое описание вышло бы отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний были сведены как бы в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я, по крайней мере местами, записал в полноте и передам в свое время,
равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой исход его.
Неточные совпадения
Смотритель подумал с минуту
и отвечал, что в истории многое покрыто мраком; но что был, однако же, некто Карл Простодушный, который имел на плечах хотя
и не порожний, но все
равно как бы порожний сосуд, а войны вел
и трактаты заключал.
Излишняя тучность точно так же,
как и излишняя скаредность,
равно могут иметь неприятные последствия.
― Ну,
как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё
равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках
и храбрился.
И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот
и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
— Я не знаю! — вскакивая сказал Левин. — Если бы вы знали,
как вы больно мне делаете! Всё
равно,
как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой,
и мог бы жить,
и вы бы на него радовались. А он умер, умер, умер…
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови
и с которою он совершенно
равно и одинаково относился ко всем людям,
какого бы состояния
и звания они ни были,
и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался
и не делал ошибок.