Неточные совпадения
Вот остановились перед зеркалом. В этот момент я видел только ее
глаза. Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые «квартиры», — человеческие
головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри:
глаза. Она как будто угадала — обернулась. «Ну, вот мои
глаза. Ну?» (Это, конечно, молча.)
Я приоткрыл
глаза — и сперва (ассоциация от «Интеграла») что-то стремительно несущееся в пространство:
голова — и она несется, потому что по бокам — оттопыренные розовые крылья-уши. И затем кривая нависшего затылка — сутулая спина — двоякоизогнутое — буква S…
R-13, бледный, ни на кого не глядя (не ждал от него этой застенчивости), — спустился, сел. На один мельчайший дифференциал секунды мне мелькнуло рядом с ним чье-то лицо — острый, черный треугольник — и тотчас же стерлось: мои
глаза — тысячи
глаз — туда, наверх, к Машине. Там — третий чугунный жест нечеловеческой руки. И, колеблемый невидимым ветром, — преступник идет, медленно, ступень — еще — и вот шаг, последний в его жизни — и он лицом к небу, с запрокинутой назад
головой — на последнем своем ложе.
Это незначительное само по себе происшествие особенно хорошо подействовало на меня, я бы сказал: укрепило. Так приятно чувствовать чей-то зоркий
глаз, любовно охраняющий от малейшей ошибки, от малейшего неверного шага. Пусть это звучит несколько сентиментально, но мне приходит в
голову опять все та же аналогия: ангелы-хранители, о которых мечтали древние. Как много из того, о чем они только мечтали, в нашей жизни материализовалось.
Я покорно пошел, размахивая ненужными, посторонними руками.
Глаз нельзя было поднять, все время шел в диком, перевернутом вниз
головой мире: вот какие-то машины — фундаментом вверх, и антиподно приклеенные ногами к потолку люди, и еще ниже — скованное толстым стеклом мостовой небо. Помню: обидней всего было, что последний раз в жизни я увидел это вот так, опрокинуто, не по-настоящему. Но
глаз поднять было нельзя.
Я растерянно кивнул
головой. Он посмотрел на меня, рассмеялся остро, ланцетно. Тот, другой, услышал, тумбоного протопал из своего кабинета,
глазами подкинул на рога моего тончайшего доктора, подкинул меня.
Я ухватился за ключ в двери шкафа — и вот кольцо покачивается. Это что-то напоминает мне — опять мгновенный,
голый, без посылок, вывод — вернее, осколок: «В тот раз I — ». Я быстро открываю дверь в шкаф — я внутри, в темноте, захлопываю ее плотно. Один шаг — под ногами качнулось. Я медленно, мягко поплыл куда-то вниз, в
глазах потемнело, я умер.
Наконец! Наконец она рядом, здесь — и не все ли равно, где это «здесь». Знакомый, шафранно-желтый шелк, улыбка-укус, задернутые шторой
глаза… У меня дрожат губы, руки, колени — а в
голове глупейшая мысль...
Не помню, где мы свернули в темноту — и в темноте по ступеням вверх, без конца, молча. Я не видел, но знал: она шла так же, как и я, — с закрытыми
глазами, слепая, закинув вверх
голову, закусив губы, — и слушала музыку: мою чуть слышную дрожь.
Я очнулся в одном из бесчисленных закоулков во дворе Древнего Дома: какой-то забор, из земли —
голые, каменистые ребра и желтые зубы развалившихся стен. Она открыла
глаза, сказала: «Послезавтра в 16». Ушла.
Он отпустил меня — поднял
глаза вверх.
Голова запрокинута — и я в первый раз заметил его кадык.
Солнце… это не было наше, равномерно распределенное по зеркальной поверхности мостовых солнце: это были какие-то живые осколки, непрестанно прыгающие пятна, от которых слепли
глаза,
голова шла кругом.
Там, наверху, над
головами, над всеми — я увидел ее. Солнце прямо в
глаза, по ту сторону, и от этого вся она — на синем полотне неба — резкая, угольно-черная, угольный силуэт на синем. Чуть выше летят облака, и так, будто не облака, а камень, и она сама на камне, и за нею толпа, и поляна — неслышно скользят, как корабль, и легкая — уплывает земля под ногами…
Медленно, низко — птица. Я вижу: она живая, как я, она, как человек, поворачивает
голову вправо, влево, и в меня ввинчиваются черные, круглые
глаза…
I гладит меня по
голове. Лица ее мне не видно, но по голосу слышу: смотрит сейчас куда-то очень далеко, зацепилась
глазами за облако, плывущее неслышно, медленно, неизвестно куда…
Она покачала
головой. Сквозь темные окна
глаз — там, внутри у ней, я видел, пылает печь, искры, языки огня вверх, навалены горы сухих, смоляных дров. И мне ясно: поздно уже, мои слова уже ничего не могут…
На пол — возле ее кресла, обняв ее ноги, закинув
голову вверх, смотреть в
глаза — поочередно, в один и в другой — и в каждом видеть себя — в чудесном плену…
И все ринулось. Возле самой стены — еще узенькие живые воротца, все туда,
головами вперед —
головы мгновенно заострились клиньями, и острые локти, ребра, плечи, бока. Как струя воды, стиснутая пожарной кишкой, разбрызнулись веером, и кругом сыплются топающие ноги, взмахивающие руки, юнифы. Откуда-то на миг в
глаза мне — двоякоизогнутое, как буква S, тело, прозрачные крылья-уши — и уж его нет, сквозь землю — и я один — среди секундных рук, ног — бегу…
Круглые, крошечные руки у меня на рукаве, круглые синие
глаза: это она, О. И вот как-то вся скользит по стене и оседает наземь. Комочком согнулась там, внизу, на холодных ступенях, и я — над ней, глажу ее по
голове, по лицу — руки мокрые. Так: будто я очень большой, а она — совсем маленькая — маленькая часть меня же самого. Это совершенно другое, чем I, и мне сейчас представляется: нечто подобное могло быть у древних по отношению к их частным детям.
Она, очевидно, почувствовала, поняла, метнулась к двери. Но я опередил ее — и, громко дыша, ни на секунду не спуская
глаз с этого места на
голове…
Очнулся — яркий свет, глядеть больно. Зажмурил
глаза. В
голове — какой-то едучий синий дымок, все в тумане. И сквозь туман...
Когда из-под Колокола стали выкачивать воздух — она откинула
голову, полузакрыла
глаза, губы стиснуты — это напомнило мне что-то.