Неточные совпадения
Однако ж не седые усы и не важная поступь его заставляли это делать; стоило только поднять
глаза немного вверх, чтоб увидеть причину такой почтительности: на возу сидела хорошенькая дочка с круглым личиком, с черными бровями, ровными дугами поднявшимися над светлыми карими
глазами, с беспечно улыбавшимися розовыми губками, с повязанными на
голове красными и синими лентами, которые, вместе с длинными косами и пучком полевых цветов, богатою короною покоились на ее очаровательной головке.
Беспечные! даже без детской радости, без искры сочувствия, которых один хмель только, как механик своего безжизненного автомата, заставляет делать что-то подобное человеческому, они тихо покачивали охмелевшими
головами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже
глаз на молодую чету.
Вот и померещилось, — еще бы ничего, если бы одному, а то именно всем, — что баран поднял
голову, блудящие
глаза его ожили и засветились, и вмиг появившиеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующих.
Посмотри, посмотри! — продолжала она, положив
голову на плечо ему и подняв
глаза вверх, где необъятно синело теплое украинское небо, завешенное снизу кудрявыми ветвями стоявших перед ними вишен.
Голова крив; но зато одинокий
глаз его злодей и далеко может увидеть хорошенькую поселянку.
— Будто не хороша? — спросил
голова, устремив на него
глаз свой.
— И опять положил руки на стол с каким-то сладким умилением в
глазах, приготовляясь слушать еще, потому что под окном гремел хохот и крики: «Снова! снова!» Однако ж проницательный
глаз увидел бы тотчас, что не изумление удерживало долго
голову на одном месте.
В размышлении шли они все трое, потупив
головы, и вдруг, на повороте в темный переулок, разом вскрикнули от сильного удара по лбам, и такой же крик отгрянул в ответ им.
Голова, прищуривши
глаз свой, с изумлением увидел писаря с двумя десятскими.
— Небольшой последовавший за сим кашель и устремление
глаза исподлобья вокруг давало догадываться, что
голова готовится говорить о чем-то важном.
— Добро ты, одноглазый сатана! — вскричала она, приступив к
голове, который попятился назад и все еще продолжал ее мерять своим
глазом. — Я знаю твой умысел: ты хотел, ты рад был случаю сжечь меня, чтобы свободнее было волочиться за дивчатами, чтобы некому было видеть, как дурачится седой дед. Ты думаешь, я не знаю, о чем говорил ты сего вечера с Ганною? О! я знаю все. Меня трудно провесть и не твоей бестолковой башке. Я долго терплю, но после не прогневайся…
Полно тебе дурачить людей! — проговорил
голова, ухватив его за ворот, и оторопел, выпучив на него
глаз свой.
Дед вытаращил
глаза сколько мог; но проклятая дремота все туманила перед ним; руки его окостенели;
голова скатилась, и крепкий сон схватил его так, что он повалился словно убитый.
А пойдет ли, бывало, Солоха в праздник в церковь, надевши яркую плахту с китайчатою запаскою, а сверх ее синюю юбку, на которой сзади нашиты были золотые усы, и станет прямо близ правого крылоса, то дьяк уже верно закашливался и прищуривал невольно в ту сторону
глаза;
голова гладил усы, заматывал за ухо оселедец и говорил стоявшему близ его соседу: «Эх, добрая баба! черт-баба!»
Он не преминул рассказать, как летом, перед самою петровкою, когда он лег спать в хлеву, подмостивши под
голову солому, видел собственными
глазами, что ведьма, с распущенною косою, в одной рубашке, начала доить коров, а он не мог пошевельнуться, так был околдован; подоивши коров, она пришла к нему и помазала его губы чем-то таким гадким, что он плевал после того целый день.
В самом деле, едва только поднялась метель и ветер стал резать прямо в
глаза, как Чуб уже изъявил раскаяние и, нахлобучивая глубже на
голову капелюхи, [Капелюха — шапка с наушниками.] угощал побранками себя, черта и кума. Впрочем, эта досада была притворная. Чуб очень рад был поднявшейся метели. До дьяка еще оставалось в восемь раз больше того расстояния, которое они прошли. Путешественники поворотили назад. Ветер дул в затылок; но сквозь метущий снег ничего не было видно.
Тут осмелился и кузнец поднять
голову и увидел стоявшую перед собою небольшого роста женщину, несколько даже дородную, напудренную, с голубыми
глазами, и вместе с тем величественно улыбающимся видом, который так умел покорять себе все и мог только принадлежать одной царствующей женщине.
В ушах шумит, в
голове шумит, как будто от хмеля; и все, что ни есть перед
глазами, покрывается как бы паутиною.
— А! — сказала тетушка и посмотрела пристально на Ивана Федоровича, который, покраснев, потупил
глаза в землю. Новая мысль быстро промелькнула в ее
голове. — Ну, что ж? — спросила она с любопытством и живо, — какие у ней брови?
Потом — пустынная площадь, доверху набитая тугим ветром. Посредине — тусклая, грузная, грозная громада: Машина Благодетеля. И от нее — во мне такое, как будто неожиданное, эхо: ярко-белая подушка; на подушке закинутая назад с полузакрытыми
глазами голова: острая, сладкая полоска зубов… И все это как-то нелепо, ужасно связано с Машиной — я знаю как, но я еще не хочу увидеть, назвать вслух — не хочу, не надо.
Неточные совпадения
Волосы на
голове и на бровях темны и густы,
глаза говорящие, блеску сильного.
Зажмуря
глаза и приподняв
голову кверху, к пространствам небесным, предоставлял он обонянью впивать запах полей, а слуху — поражаться голосами воздушного певучего населенья, когда оно отовсюду, от небес и от земли, соединяется в один звукосогласный хор, не переча друг другу.
Здесь учитель обратил все внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в
глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул
головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».
— Ну, поискать в других местах, поездить. — Тут богатая мысль сверкнула в
голове Чичикова,
глаза его стали побольше. — Да вот прекрасное средство! — сказал он, глядя в
глаза Платонову.
Наконец и дорога перестала занимать его, и он стал слегка закрывать
глаза и склонять
голову к подушке.