Неточные совпадения
— Не прогневайся, государь, а позволь слово молвить: не лучше ли нам переждать,
как там все угомонится? Теперь в Москве житье худое: поляки буянят, православные ропщут, того и гляди,
пойдет резня… Постой-ка, боярин, постой! Серко мой что-то храпит, да и твоя лошадь упирается, уж не овраг ли?..
—
Как, Юрий Дмитрич! чтоб я, твой верный слуга, тебя покинул? Да на то ли я вскормлен отцом и матерью? Нет, родимый, если ты не можешь
идти, так и я не тронусь с места!
— Ничего, ничего; дай-то бог, чтоб было тут жилье! Они прошли еще несколько шагов; вдруг черная большая собака с громким лаем бросилась навстречу к Алексею, начала к нему ласкаться, вертеть хвостом, визжать и потом с воем побежала назад. Алексей
пошел за нею, но едва он ступил несколько шагов,
как вдруг вскричал с ужасом...
—
Как бы снег не так валил, то нам бы и думать нечего. Эй ты, мерзлый! Полно, брат, гарцевать, сиди смирнее! Ну, теперь отлегло от сердца; а давеча пришлось было так жутко, хоть тут же ложись да умирай… Ахти, постой-ка: никак, дорога
пошла направо. Мы опять едем целиком.
— Сюда, Юрий Дмитрич, сюда! Вот и плетень! Тише, боярин, тише! околица должна быть левее — здесь. Ну,
слава тебе господи! — продолжал он, отворяя ворота. — Доехали!.. и вовремя: слышишь ли,
как опять завыл ветер? Да пусть теперь бушует,
как хочет; нам и горюшки мало: в избе не озябнем.
—
Как что за дело! — возразил купец, который между тем осушил одним глотком кружку браги. — Да разве мы не православные? Мало ли у нас князей и знаменитых бояр? Есть из кого выбрать. Да вот недалеко
идти: хоть, например, князь Дмитрий Михайлович Пожарский…
— Нет, — сказал он, — мы не для того целовали крест польскому королевичу, чтоб иноплеменные,
как стая коршунов, делили по себе и рвали на части святую Русь! Да у кого бы из православных поднялась рука и язык повернулся присягнуть иноверцу, если б он не обещал сохранить землю Русскую в прежней ее
славе и могуществе?
Однако ж, слышите ли,
какой гул
идет по лесу?
— Добро, добро, не божись!.. Дай подумать… Ну, слушай же, Григорьевна, — продолжал мужской голос после минутного молчания, — сегодня у нас на селе свадьба: дочь нашего волостного дьяка
идет за приказчикова сына. Вот
как они поедут к венцу, ты заберись в женихову избу на полати, прижмись к уголку, потупься и нашептывай про себя…
— Постой-ка! да ты, никак,
шел оттуда,
как я с тобой повстречалась?
Все
шло чин чином, и крестьяне, несмотря на тесноту, наблюдали почтительное молчание; но в ту самую минуту,
как молодой, по тогдашнему обычаю, бросил наземь и начал топтать ногами стклянку с вином, из которой во время венчанья пил попеременно со своей невестою, народ зашумел, и глухой шепот раздался на церковной паперти.
— Что бог велит, то и будет. Но теперь, боярин, дело
идет не о том: по
какой дороге нам ехать? Вот их две: направо в лес, налево из лесу… Да кстати, вон едет мужичок с хворостом. Эй, слушай-ка, дядя! По которой дороге выедем мы в отчину боярина Кручины-Шалонского?
— Что ты!
какой он изменник! Когда город взяли, все изменники и бунтовщики заперлись в соборе, под которым был пороховой погреб, подожгли сами себя и все сгибли до единого. Туда им и дорога!.. Но не погневайся, я
пойду и доложу о тебе боярину.
Он не обратил бы на это никакого внимания, если б этот человек не походил на вора, который хочет пробраться так, чтоб его никто не заметил; он
шел сугробом, потому что проложенная по саду тропинка была слишком на виду, и,
как будто бы с робостию, оглядывался на все стороны.
—
Слава тебе господи! — сказала она, осмотрев все куски. — Целехонек!.. Побегу к Власьевне и обрадую ее; а то мы не знали,
как и доложить об этом боярину.
— Что, ваша милость, какова там земля? Неужли-то господь бог также благодать свою
посылает и на этот поганый народ,
как и на нас, православных?
— Не говорить о твоем суженом? Ох, дитятко, нехорошо! Я уж давно замечаю, что ты этого не жалуешь… Неужли-то в самом деле?.. Да нет! где слыхано
идти против отцовой воли; да и девичье ли дело браковать женихов! Нет, родимая, у нас благодаря бога не так,
как за морем: невесты сами женихов не выбирают: за кого благословят родители, за того и ступай. Поживешь, боярышня, замужем, так самой слюбится.
— Смотрите-ка, смотрите! — шепнула Власьевна девушкам. — Что это с боярышней делается? Лицо
как жар горит! Ни дать ни взять,
как бывало прежде…
Слава тебе господи!
— Ну, батюшка, тебе честь и
слава! — сказала Власьевна запорожцу. — На роду моем такого дива не видывала! С одного разу
как рукой снял!.. Теперь смело просил у боярина чего хочешь.
— И ведомо так, — сказал Лесута. — Когда я был стряпчим с ключом, то однажды блаженной памяти царь Феодор Иоаннович,
идя к обедне, изволил сказать мне: «Ты, Лесута, малый добрый, знаешь свою стряпню, а в чужие дела не мешаешься». В другое время,
как он изволил отслушать часы и я стал ему докладывать, что любимую его шапку попортила моль…
— Соскучился по тебе, Федорыч, — отвечал Митя. — Эх, жаль мне тебя, видит бог, жаль!.. Худо, Федорыч, худо!.. Митя
шел селом да плакал: мужички испитые, церковь набоку… а ты себе на уме: попиваешь да бражничаешь с приятелями!.. А вот
как все приешь да выпьешь, чем-то станешь угощать нежданную гостью?.. Хвать, хвать — ан в погребе и вина нет! Худо, Федорыч, худо!
—
Пойду,
пойду, Федорыч! Я не в других: не стану дожидаться, чтоб меня в шею протолкали. А жаль мне тебя, голубчик, право жаль! То-то вдовье дело!.. Некому тебя ни прибрать, ни приходить!.. Смотри-ка, сердечный,
как ты замаран!.. чернехонек!.. местечка беленького не осталось!.. Эх, Федорыч, Федорыч!.. Не век жить неумойкою! Пора прибраться!.. Захватит гостья немытого, плохо будет!
Казалось, неукротимый конь прибегнул к этому способу избавиться от своего мучителя
как к последнему средству, после которого должен был покориться его воле; он вдруг присмирел и, повинуясь искусному наезднику,
пошел шагом, потом рысью описал несколько кругов по широкой улице и наконец на всем скаку остановился против избы приказчика.
— И, Юрий Дмитрич, кому его унимать! Говорят, что при царе Борисе Феодоровиче его порядком было скрутили, а
как началась суматоха,
пошли самозванцы да поляки, так он принялся буянить пуще прежнего. Теперь времена такие: нигде не найдешь ни суда, ни расправы.
— Жаль, товарищ, что ты его не знаешь. Вот уж близко года,
как я с ним расстался. Что-то он, сердечный, поделывает? Говорят, будто торжишка его худо
идет?
— Если б только он был побойчее, так я бы в него вклепался: я точь-в-точь такого же коня знаю… ну вот ни дать ни взять, и на лбу такая же отметина. Правда, тот не
пошел бы шагом,
как этот… а уж так схожи меж собой,
как две капли воды.
— Глянь-ка, боярин, — сказал Алексей, — вон там, у пристани, никак, человек
идет по реке… так и есть! Ах, батюшки светы! кого это нелегкая понесла! Смотри, смотри!.. ну… поминай
как звали!
— Нет, господин проезжий, — отвечал старик, махнув рукою, — не видать мне таких удальцов,
какие бывали в старину! Да вот хоть для вашей бы милости в мое время тотчас выискался бы охотник перейти на ту сторону и прислать с перевозу большую лодку; а теперь небойсь — дожидайтесь! Увидите, если не придется вам ночевать на этом берегу. Кто
пойдет за лодкою?
— Послушай, молодец! — сказал Юрий. — Я не хочу, чтоб ты
шел для меня на верную смерть.
Как можно теперь переходить Волгу!
— Ну, ребята! — сказал старик. — Не правду ли я говорил?.. Что нынче за народ: ни силы, ни проворства. Смотрите!
как ключ ко дну
пошел.
— Бог весть! — сказал старик, покачивая головою. — Вишь,
какой торопыга! словно по полю бежит! Смотри, вплавь
пошел!.. Дело!.. дело!.. Лихо, молодец!.. Знатно!.. Вот это по-нашенски!
После сытного ужина, за которым хозяин не слишком изнурял свое греховное тело, Юрий, простясь с боярином,
пошел в отведенный ему покой. Алексей сказал ему, что Кирша ушел со двора и еще не возвращался. Милославский уже ложился спать,
как вдруг запорожец вошел в комнату.
— Я встретил на площади, — отвечал запорожец, — казацкого старшину, Смагу-Жигулина, которого знавал еще в Батурине; он обрадовался мне,
как родному брату, и берет меня к себе в есаулы. Кабы ты знал, боярин,
как у всех ратных людей, которые валом валят в Нижний, кипит в жилах кровь молодецкая! Только и думушки, чтоб
идти в Белокаменную да порезаться с поляками. За одним дело стало: старшего еще не выбрали, а если нападут на удалого воеводу, так ляхам несдобровать!
—
Как же! Помнится, Юрий Дмитриевич. Если он
пошел по батюшке, то, верно, будет нашим гостем и в Москве с поляками не останется. Нет, детушки! Милославские всегда стояли грудью за правду и святую Русь!
Мне сказали на площади, что ты
пошел вниз, под гору, я за тобой следом; гляжу: сидишь смирнехонько подле какого-то старичка; вдруг
как будто б тебя чем обожгло,
как вскочишь да ударишься бежать!
Юрий при помощи Алексея приподнялся на ноги и только что хотел
идти,
как вдруг позади его кто-то сказал...
— Насилу-то эти дурачье угомонились! Я, право, думал, что они до самой ночи протолкаются на площади. Куда, подумаешь, народ-то глуп! Сгоряча рады отдать все; а там
как самим перекусить нечего будет, так и заговорят другим голосом. Небось уймутся кричать: «
Пойдем к матушке-Москве!»
— Юрий Дмитрич, — продолжал Минин, обращаясь к Милославскому, — ты исполнил долг свой, ты говорил,
как посланник гетмана польского; теперь я спрашиваю тебя, сына Димитрия Юрьевича Милославского, что должны мы делать:
идти ли к Москве или покориться Сигизмунду?
Как ты
пошел сюда, я вышел поглядеть на улицу и присел у самых ворот за столбом.
— Ну, в этот самый день, вечером, боярин был у князя Черкасского, и на дворе уж стало смеркаться,
как мы
пошли с ним на постоялый двор, в который перебрались из дома этого жида, Истомы-Туренина.
Меня пользовала какая-то досужая старушка, и я, без малого четыре месяца, был при смерти; а
как немного поправился, то задумал
идти в подмосковную нашу отчину.
— Ах, жалость
какая! — сказал Кирша, когда Алексей кончил свой рассказ. — Уж если ему было на роду писано не дожить до седых волос, так пусть бы он умер со
славою на ратном поле: на людях и смерть красна, а то, подумаешь, умереть одному, под ножом разбойника!.. Я справлялся о вас в дому боярина Туренина; да он сам мне сказал, что вы давным-давно уехали в Москву.
Вдруг в самой средине леса застигла их гроза, загремел гром, поднялся вихрь, дождь полил
как из ведра, и
пошел такой гул по лесу, что лошади шарахнулись и стали на одном месте
как вкопанные — ни взад, ни вперед.
— Кажись, по муромской. Кабы знато да ведано, так я меж слов повыспросил бы у боярских холопей: они часто ко мне наезжают. Вот дней пять тому назад ночевал у меня Омляш; его
посылали тайком к боярину Лесуте-Храпунову; от него бы я добился,
как проехать на Теплый Стан; хоть он смотрит медведем, а под хмельком все выболтает. В прошлый раз
как он вытянул целый жбан браги, так и принялся мне рассказывать, что у них на хуторе…
— Не выходить бы ему из Ярославля, — вскричал Кручина, — если б этот дурак, Сенька Жданов, не промахнулся! И что с ним сделалось?.. Я его,
как самого удалого из моих слуг,
послал к Заруцкому; а тот отправил его с двумя казаками в Ярославль зарезать Пожарского — и этого-то, собачий сын, не умел сделать!..
Как подумаешь, так не из чего этих хамов и хлебом кормить!
— Ну, Юрий Дмитрич, — продолжал Кирша, — сладко же, видно, тебя кормили у боярина Кручины! Ах, сердечный, смотри,
как он за обе щеки убирает! а пирог-то вовсе не на
славу испечен.
— И, Юрий Дмитрич, охота тебе говорить!
Слава тебе господи, что всякий раз удавалось; а
как считать по разам, так твой один раз стоит всех моих. Не диво, что я тебе служу: за добро добром и платят, а ты из чего бился со мною часа полтора, когда нашел меня почти мертвого в степи и мог сам замерзнуть, желая помочь бог знает кому? Нет, боярин, я век с тобой не расплачусь.
Бывало, когда он вздумает потешиться и позвонить в колокола, — а он, царство ему небесное! куда изволил это жаловать, — то всегда
пошлет меня на колокольню,
как ближнего своего стряпчего, с ключом проведать, все ли ступеньки целы на лестнице.
Однажды,
как теперь помню, оттрезвонив к обедне, его царское величество
послал меня…
— Он, изволишь видеть, — отвечал служитель, — приехал месяца четыре назад из Москвы; да не поладил, что ль, с панам Тишкевичем, который на ту пору был в наших местах с своим региментом; только говорят, будто б ему сказано, что если он назад вернется в Москву, то его тотчас повесят; вот он и приютился к господину нашему, Степану Кондратьичу Опалеву. Вишь, рожа-то у него
какая дурацкая!..
Пошел к боярину в шуты, да такой задорный, что не приведи господи!