— Итак, я должен оставаться хладнокровным свидетелем
ужасных бедствий, которые грозят нашему отечеству; должен жить спокойно в то время, когда кровь всех русских будет литься не за славу, не за величие, но за существование нашей родины; когда, может быть, отец станет сражаться рядом с своим сыном и дед умирать подле своего внука.
— Однако ж согласитесь: это
ужасное бедствие! Я не говорю ни слова о тех, которые могли выехать из Москвы: они разорились, и больше ничего; но больные, неимущие? Все те, которые должны были остаться?..
Надобно было все это видеть и привыкнуть смотреть на это, чтоб постигнуть наконец, с каким отвращением слушает похвалы доброму сердцу и чувствительности императора французов тот, кто был свидетелем сих
ужасных бедствий и знает адское восклицание Наполеона: »Солдаты?.. и, полноте! поговоримте-ка лучше о лошадях!» [Так отвечал Наполеон одному из генералов, который стал ему докладывать о бедственном положении его солдат.
Он был так озадачен, что несколько раз, вдруг, несмотря ни на что окружающее, проникнутый вполне идеей своего недавнего страшного падения, останавливался неподвижно, как столб, посреди тротуара; в это мгновение он умирал, исчезал; потом вдруг срывался как бешеный с места и бежал, бежал без оглядки, как будто спасаясь от чьей-то погони, от какого-то еще более
ужасного бедствия…
Возвратясь домой (Бенни жил в редакции, где все в это время заняты были обстоятельствами
ужасного бедствия), Бенни разделял общее мнение, что вредных толков, распространяющихся в народе о том, что Петербург поджигают студенты, скрывать не следует, а, напротив, должно немедленно и энергически заявить, что такие толки неосновательны и что, для прекращения их, полиция столицы обязана немедленно назвать настоящих поджигателей, буде они ей известны.
Неточные совпадения
Если глуповцы с твердостию переносили
бедствия самые
ужасные, если они и после того продолжали жить, то они обязаны были этим только тому, что вообще всякое
бедствие представлялось им чем-то совершенно от них не зависящим, а потому и неотвратимым.
Между теми записками и этими строками прошла и совершилась целая жизнь, — две жизни, с
ужасным богатством счастья и
бедствий. Тогда все дышало надеждой, все рвалось вперед, теперь одни воспоминания, один взгляд назад, — взгляд вперед переходит пределы жизни, он обращен на детей. Я иду спиной, как эти дантовские тени, со свернутой головой, которым il veder dinanziera tolto. [не дано было смотреть вперед (ит.).]
Провидение посетило
бедствием Россию;
ужасная болезнь свирепствует. Плачевное сие известие из отечества сильно потрясло наши сердца… [Письмо проколото в нескольких местах при дезинфекции от холеры.]
Он прав, он прав; везде измена зреет — // Что делать мне? Ужели буду ждать, // Чтоб и меня бунтовщики связали // И выдали Отрепьеву? Не лучше ль // Предупредить разрыв потока бурный // И самому… Но изменить присяге! // Но заслужить бесчестье в род и род! // Доверенность младого венценосца // Предательством
ужасным заплатить… // Опальному изгнаннику легко // Обдумывать мятеж и заговор, // Но мне ли, мне ль, любимцу государя… // Но смерть… но власть… но
бедствия народны…
Разумеется, все эти нынешние мои воспоминания охватывают один небольшой район нашей ближайшей местности (Орловский, Мценский и Малоархангельскии уезды) и отражаются в моей памяти только в той форме, в какой они могли быть доступны «барчуку», жившему под родительским крылом, в защищенном от
бедствия господском доме, — и потом воспоминания эти так неполны, бессвязны, отрывочны и поверхностны, что они отнюдь не могут представить многостороннюю картину народного
бедствия, но в них все-таки, может быть, найдется нечто пригодное к тому, чтобы представить хоть кое-что из тех обстоятельств, какими сопровождалась
ужасная зима в глухой, бесхлебной деревеньке сороковых годов.