Неточные совпадения
— Однако ж если вы считаете Англию в числе европейских государств,
то кажется… но, впрочем, может быть, и англичане также бунтуют? Только, я
думаю, вам трудно будет послать к ним экзекуцию: для этого нужен флот; а по милости бунтовщиков англичан у вас не осталось ни одной лодки.
— Тише, не шумите, а не
то я
подумаю, что вы трус и хотите отделаться одним криком. Послушайте!..
— Вы
думаете? Нет, сударь, скоро наступит последний час владычеству этих морских разбойников; принятая всей Европою континентальная система не выполнялась до сих пор в России с
той непреклонной настойчивостию, какую требуют пользы Франции и ваши собственные. Но теперь, когда вашему двору известна решительная воля императора, когда никакие дипломатические увертки не могут иметь места, когда нет средины и русские должны вступить в бой столь неравный или повиноваться…
Если вы
думаете застращать нас,
то очень ошибаетесь, господин барон!
— А что всего любопытнее, — продолжал Радугин, — так это
то, что, по рассказам, громче всех кричали: «Ай да молодец! спасибо ему!» — как вы
думаете, кто? Мужики? Нет, сударь! порядочные и очень порядочные люди!
— Дерзость или нет, этого мы не знаем; дело только в
том, что карета, я
думаю, лежит и теперь еще на боку!
— Ну, mon cher! — сказал Зарецкой, — теперь, надеюсь, ты не можешь усомниться в моей дружбе. Я лег спать во втором часу и встал в четвертом для
того, чтоб проводить тебя до «Средней рогатки», до которой мы, я
думаю, часа два ехали. С чего взяли, что этот скверный трактир на восьмой версте от Петербурга? Уж я дремал, дремал! Ну, право, мы верст двадцать отъехали. Ах, батюшки! как я исковеркан!
«Боже мой! —
думал он в
то время, как отдохнувшие лошади мчали его по большой Московской дороге, — до какой степени может ожесточиться сердце человеческое!
— Я могу вас уверить, что много есть дворян, которые
думают почти
то же самое.
— Так зачем же ты это делаешь? Для чего заставляешь жениха твоего
думать, что ты своенравна, прихотлива, что ты забавляешься его досадою и огорчением?
Подумай, мой друг! он не всегда останется женихом, и если муж не забудет о
том, что сносил от тебя жених, если со временем он захочет так же, как ты, употреблять во зло власть свою…
Если вы хотите жениться на будущей неделе,
то и не
думайте о службе; в противном случае оставайтесь женихом до окончания войны.
Мало-помалу, привыкая
думать, что эти пришлецы созданы так же, как и мы, по образу и по подобию божию, мы постепенно доходим до
того, что начинаем перенимать не только их познания, но даже и обычаи; и тогда наступает для нас вторая эпоха.
Мы
думаем, что только одно рабское подражание может нас сблизить с просвещенными народами, и если в это время между нас родится гений,
то не мы, а разве иностранцы отдадут ему справедливость; это эпоха полупросвещения.
Я кланяюсь, благодарю и
думаю про себя: «Погоди, приятель! как взглянешь на больницу, так не
то еще заговоришь».
— Ах, я ничего не
думаю! В голове моей нет ни одной мысли; а здесь, — продолжал Рославлев, положа руку на грудь, — здесь все замерло. Так! если верить предчувствиям,
то в здешнем мире я никогда не назову Полину моею. Я должен расстаться и с вами…
— Я уверен, — сказал предводитель, — что все дворянство нашей губернии не пожалеет ни достояния своего, ни самих себя для общего дела. Стыд и срам
тому, кто станет
думать об одном себе, когда отечество будет в опасности.
— Может быть, для
того, чтоб отдохнуть; я
думаю, они устали не меньше нашего. Да что ты так хмуришься, Пронской?
— Да и Блесткин, я
думаю, не больно себя поздравляет: генерал-то вовсе не по нем — молодец! Терпеть не может дуелистов; а под картечью раскуривает трубку да любит, чтоб и адъютанты его делали
то же.
В
то самое время, как Зарецкой начинал
думать, что на этот раз эскадрон его не будет в деле, которое, по-видимому, не могло долго продолжаться, подскакал к нему Рославлев.
— Эх, братец! убирайся к черту с своими французскими словами! Я знаю, что делаю. То-то, любезный, ты еще молоденек! Когда солдат
думает о
том, чтоб идти в ногу да ровняться, так не
думает о неприятельских ядрах.
Рославлев не понимал сам, что происходило в душе его; он не мог
думать без восторга о своем счастии, и в
то же время какая-то непонятная тоска сжимала его сердце; горел нетерпением прижать к груди своей Полину и почти радовался беспрестанным остановкам, отдалявшим минуту блаженства, о которой недели две
тому назад он едва смел мечтать, сидя перед огнем своего бивака.
Я
думала, что, видя вас благополучным, менее буду несчастлива; что, произнеся клятву любить вас одного, при помощи божией, я забуду все прошедшее; что образ
того, кто преследовал меня наяву и во сне, о ком я не могла и
думать без преступления, изгладится навсегда из моей памяти.
— Что ты, Зарецкой! Я вовсе не
думал смеяться; да признаюсь, мне и не до
того: рука моя больно шалит. Послушай, братец! Наше торжественное шествие может продолжиться долго, а дом моей тетки на Мясницкой: поедем скорее.
Давно ли
те самые французы, которые спешили завладеть Москвою, находили в них всегда радушный прием и, осыпанные ласками хозяев, приучались
думать, что русские не должны и не могут поступать иначе?..
— Помилуйте! он, чай, и сам не рад, что зашел так далеко: да теперь уж делать нечего. Верно,
думает: авось, пожалеют Москвы и станут мириться. Ведь он уж не в первый раз поддевает на эту штуку. На
то, сударь, пошел: aut Caesar, aut nihil — или пан, или пропал. До сих пор ему удавалось, а как раз промахнется, так и поминай как звали!
— Странно! — сказал Зарецкой, прочтя прокламацию московского генерал-губернатора. — Судя по этому, должно
думать, что под Москвою будет генеральное сражение; и если б я знал это наверное,
то непременно бы воротился; но, кажется, движения наших войск доказывают совершенно противное.
— Не
думаю, а уверен, что вам этой беды никак не миновать, если вы станете продолжать отыскивать ваш полк. Кругом всей Москвы рассыпаны французы; я сам должен был выехать из города не в
ту заставу, в которую въехал, и сделать пребольшой крюк, чтоб не повстречаться с их разъездами.
— Перед кем, господин Сегюр? Если перед нами,
то я совершенно согласен; по их милости мы сейчас было все сгорели; но я
думаю, что за это преступление их судить не станут.
— А что вы
думаете? — вскричал Зарецкой. — Если Рославлев жив,
то, может быть, я найду способ вывезти его из Москвы и добраться вместе с ним до нашей армии.
— Ну, если, граф, вы непременно этого хотите,
то, конечно, я должен… я не могу отказать вам. Уезжайте же скорее отсюда, господин Данвиль; советую вам быть вперед осторожнее: император никогда не любил шутить военной дисциплиною, а теперь сделался еще строже. Говорят, он беспрестанно сердится; эти проклятые русские выводят его из терпения. Варвары! и не
думают о мире! Как будто бы война должна продолжаться вечно. Прощайте, господа!
—
То есть не принимай ничего к сердцу, — перервал Рославлев, — не люби никого, не жалей ни о ком; беги от несчастного: он может тебя опечалить; старайся не испортить желудка и как можно реже
думай о
том, что будет с тобою под старость —
то ли ты хотел сказать, Александр?
— Ах они разбойники! Уж и попов стали хватать! А
того не
подумают, басурманы, что этак наш брат, старик, и без исповеди умрет.
— Приказывал. Да ведь на них не угодишь. Представьте себе: один из этих французов, кирасирской поручик, так и вопит, что у него отняли — и как вы
думаете что? Деньги? — нет! Часы, вещи? — и
то нет! Какие-то любовные записочки и волосы! Поверите ли, почти плачет! А кажется, славный офицер и лихо дрался.
— Извольте, сударь молчать! Или вы
думаете, что ротный командир хуже вас знает, что Демин унтер-офицер исправный и в деле молодец?.. Но такая непростительная оплошность… Прикажите фельдфебелю нарядить его дежурить по роте без очереди на две недели; а так как вы, господин подпоручик, отвечаете за вашу команду,
то если в другой раз случится подобное происшествие…
Распрощавшись с ним, я отправился обратно и, признаюсь, во весь
тот день походил на человека, который с похмелья не может ни о чем
думать, и хотя не пьян, а шатается, как будто бы выпил стаканов пять пуншу.
— Да, Василий Иванович! я
думаю, и в этом они нам не уступят. Однако ж прошу не перерывать меня, а не
то я никогда не доскажу вам моего приключения à la madame Radcliffe.
— Эх, Зарядьев! до
того ли им, чтоб
думать о порядке? Посмотрел бы я на тебя, если бы ты должен был проходить мимо неприятеля церемониальным маршем для
того, чтоб положить оружие?
Неточные совпадения
Хлестаков. Сделайте милость, садитесь. Я теперь вижу совершенно откровенность вашего нрава и радушие, а
то, признаюсь, я уж
думал, что вы пришли с
тем, чтобы меня… (Добчинскому.)Садитесь.
Городничий. И не рад, что напоил. Ну что, если хоть одна половина из
того, что он говорил, правда? (Задумывается.)Да как же и не быть правде? Подгулявши, человек все несет наружу: что на сердце,
то и на языке. Конечно, прилгнул немного; да ведь не прилгнувши не говорится никакая речь. С министрами играет и во дворец ездит… Так вот, право, чем больше
думаешь… черт его знает, не знаешь, что и делается в голове; просто как будто или стоишь на какой-нибудь колокольне, или тебя хотят повесить.
Осип. Да, хорошее. Вот уж на что я, крепостной человек, но и
то смотрит, чтобы и мне было хорошо. Ей-богу! Бывало, заедем куда-нибудь: «Что, Осип, хорошо тебя угостили?» — «Плохо, ваше высокоблагородие!» — «Э, — говорит, — это, Осип, нехороший хозяин. Ты, говорит, напомни мне, как приеду». — «А, —
думаю себе (махнув рукою), — бог с ним! я человек простой».
Бобчинский. А я так
думаю, что генерал-то ему и в подметки не станет! а когда генерал,
то уж разве сам генералиссимус. Слышали: государственный-то совет как прижал? Пойдем расскажем поскорее Аммосу Федоровичу и Коробкину. Прощайте, Анна Андреевна!
А
то, признаюсь, уже Антон Антонович
думали, не было ли тайного доноса; я сам тоже перетрухнул немножко.