Неточные совпадения
Я не помню, что
я еще говорил ему. Он было хотел приподняться, но, поднявшись немного, опять
упал на землю и опять начал что-то бормотать тем же хриплым, удушливым голосом.
Старик не двигался.
Я взял его за руку; рука
упала, как мертвая.
Я взглянул ему в лицо, дотронулся до него — он был уже мертвый.
Мне казалось, что все это происходит во сне.
В ясный сентябрьский день, перед вечером, вошел
я к моим старикам больной, с замиранием в душе и
упал на стул чуть не в обмороке, так что даже они перепугались, на
меня глядя.
— Наташенька, деточка моя, дочка моя, милочка, что с тобою! — вскричал он наконец, и слезы градом хлынули из глаз его. — Отчего ты тоскуешь? Отчего плачешь и день и ночь? Ведь
я все вижу;
я ночей не
сплю, встаю и слушаю у твоей комнаты!.. Скажи
мне все, Наташа, откройся
мне во всем, старику, и мы…
Сердце
упало во
мне. Все это
я предчувствовал, еще идя к ним; все это уже представлялось
мне, как в тумане, еще, может быть, задолго до этого дня; но теперь слова ее поразили
меня как громом.
Она силилась
мне что-то сказать; даже начала говорить и вдруг
упала в обморок.
— Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал
я вдруг, совершенно не приготовившись отвечать на ее вопрос, и тотчас раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок.
Я схватился было поддержать ее, чтоб она не
упала. Через несколько минут ей стало лучше, и
я ясно видел, что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо
мною свое волнение.
Я поспешил отвечать утвердительно, что
я именно шел проведать Анну Андреевну, хоть и знал, что опоздаю, а может, и совсем не успею
попасть к Наташе.
И он начал выбрасывать из бокового кармана своего сюртука разные бумаги, одну за другою, на стол, нетерпеливо отыскивая между ними ту, которую хотел
мне показать; но нужная бумага, как нарочно, не отыскивалась. В нетерпении он рванул из кармана все, что захватил в нем рукой, и вдруг — что-то звонко и тяжело
упало на стол… Анна Андреевна вскрикнула. Это был потерянный медальон.
— И вот уже пять дней, каждый час, каждую минуту… Во сне ли,
сплю ли — все об нем, об нем! Знаешь, Ваня: пойдем туда, проводи
меня!
Воротясь домой,
я тотчас же разделся и лег
спать. В комнате у
меня было сыро и темно, как в погребе. Много странных мыслей и ощущений бродило во
мне, и
я еще долго не мог заснуть.
Я ее, поганку, в кисейных платьях водить хотела, в Гостином ботинки купила, как
паву нарядила, — душа у праздника!
Я очень рад, что от тебя про эту девочку услыхал; теперь
я на другой след
попал.
Николая Сергеича в этот раз
я не видал: он не
спал всю ночь, жаловался на головную боль, на озноб и теперь
спал в своем кабинете.
— В двенадцать часов: да ведь он долго
спит. Посидел.
Я прогнала его к Катерине Федоровне; нельзя же, Ваня.
Она спросила: кто
я, и, услышав фамилию, сказала, что он ждет
меня, но что теперь
спит в своей комнате, куда
меня и повела.
Добрый знак, подумал
я, но, проснувшись утром, решился поскорей, покамест бедняжка еще
спала, сбегать к доктору.
Мне ужасно хотелось зайти по дороге к Маслобоеву, но
я раздумал: он, верно, еще
спал со вчерашнего, да к тому же Елена могла проснуться и, пожалуй, без
меня испугалась бы, увидя себя в моей квартире.
В болезненном своем состоянии она могла забыть: как, когда и каким образом
попала ко
мне.
— Так; давно, как-то мельком слышал, к одному делу приходилось. Ведь
я уже говорил тебе, что знаю князя Валковского. Это ты хорошо делаешь, что хочешь отправить ее к тем старикам. А то стеснит она тебя только. Да вот еще что: ей нужен какой-нибудь вид. Об этом не беспокойся; на себя беру. Прощай, заходи чаще. Что она теперь,
спит?
Дав ей лекарство,
я сел за свою работу.
Я думал, что она
спит, но, нечаянно взглянув на нее, вдруг увидел, что она приподняла голову и пристально следила, как
я пишу.
Я притворился, что не заметил ее.
Что же касается до Анны Андреевны, то
я совершенно не знал, как завтра отговорюсь перед нею.
Я думал-думал и вдруг решился сбегать и туда и сюда. Все мое отсутствие могло продолжаться всего только два часа. Елена же
спит и не услышит, как
я схожу.
Я вскочил, накинул пальто, взял фуражку, но только было хотел уйти, как вдруг Елена позвала
меня.
Я удивился: неужели ж она притворялась, что
спит?
На Толкучем можно было очень дешево купить хорошенькое и простенькое платьице. Беда была в том, что у
меня в ту минуту почти совсем не было денег. Но
я еще накануне, ложась
спать, решил отправиться сегодня в одно место, где была надежда достать их, и как раз приходилось идти в ту самую сторону, где Толкучий.
Я взял шляпу. Елена пристально следила за
мной, как будто чего-то ждала.
В другой раз, вдруг очнувшись ночью, при свете нагоревшей свечи, стоявшей передо
мной на придвинутом к дивану столике,
я увидел, что Елена прилегла лицом на мою подушку и пугливо
спала, полураскрыв свои бледные губки и приложив ладонь к своей теплой щечке.
Елена сидела на стуле перед столом и, склонив свою усталую головку на левую руку, улегшуюся на столе, крепко
спала, и, помню,
я загляделся на ее детское личико, полное и во сне как-то не детски грустного выражения и какой-то странной, болезненной красоты; бледное, с длинными ресницами на худеньких щеках, обрамленное черными как смоль волосами, густо и тяжело ниспадавшими небрежно завязанным узлом на сторону.
Но уже слезы задушали ее. Минуту спустя они вырвались из ее груди с такою силою, как вчера во время припадка. Она
упала передо
мной на колени, целовала мои руки, ноги…
И вот мало-помалу
я стал воображать себе, что пришел будто
я к тебе на могилу,
упал на нее без памяти, обнял ее и замер в тоске.
Мне хотелось расспросить Нелли, но
я отложил до завтра, настаивая, чтоб она непременно шла
спать; бедняжка и без того устала, ожидая
меня, и заснула только за полчаса до моего прихода.
Впрочем, может быть, для того, чтоб поддержать отечественную торговлю и промышленность, — не знаю наверно; помню только, что
я шел тогда по улице пьяный,
упал в грязь, рвал на себе волосы и плакал о том, что ни к чему не способен.
— Ровнешенько двести. Ну-с, она и воротилась в Краков. Отец-то не принял, проклял, она умерла, а князь перекрестился от радости.
Я там был, мед пил, по усам текло, а в рот не
попало, дали
мне шлык, а
я в подворотню шмыг… выпьем, брат Ваня!
Это
я сделал, когда романтизировал, хотел быть благодетелем человечества, филантропическое общество основать… в такую тогда колею
попал.
Я и не заметил, как дошел домой, хотя дождь мочил
меня всю дорогу. Было уже часа три утра. Не успел
я стукнуть в дверь моей квартиры, как послышался стон, и дверь торопливо начала отпираться, как будто Нелли и не ложилась
спать, а все время сторожила
меня у самого порога. Свечка горела.
Я взглянул в лицо Нелли и испугался: оно все изменилось; глаза горели, как в горячке, и смотрели как-то дико, точно она не узнавала
меня. С ней был сильный жар.
Александре Семеновне тоже хотелось
спать, но она все сидела над больною и ждала
меня.
Она вздрогнула, взглянула на
меня, чашка выскользнула из ее рук,
упала на мостовую и разбилась. Нелли была бледна; но, взглянув на
меня и уверившись, что
я все видел и знаю, вдруг покраснела; этой краской сказывался нестерпимый, мучительный стыд.
Я взял ее за руку и повел домой; идти было недалеко. Мы ни слова не промолвили дорогою. Придя домой,
я сел; Нелли стояла передо
мной, задумчивая и смущенная, бледная по-прежнему, опустив в землю глаза. Она не могла смотреть на
меня.
В тот день, когда Наташа объявила
мне, что знает про отъезд (это было с неделю после разговора моего с князем), он вбежал ко
мне в отчаянии, обнял
меня,
упал ко
мне на грудь и зарыдал как ребенок.
Я молчал и ждал, что он скажет.
— Ваня! Ваня! — закричала она, протягивая
мне руки, — ты здесь!.. — и
упала в мои объятия.
— Пусть безумная! — подхватила Нелли, резко обращаясь к нему, — пусть безумная, но она
мне так приказала, так
я и буду всю жизнь. И когда она
мне это сказала, то даже в обморок
упала.
Тогда
я подошла к мертвой мамаше, схватила дедушку за руку и закричала ему: «Вот, жестокий и злой человек, вот, смотри!.. смотри!» — тут дедушка закричал и
упал на пол как мертвый…
— Что она? Как
спала? Не было ли с ней чего? Не проснулась ли она теперь? Знаешь что, Анна Андреевна: мы столик-то придвинем поскорей на террасу, принесут самовар, придут наши, мы все усядемся, и Нелли к нам выйдет… Вот и прекрасно. Да уж не проснулась ли она? Пойду
я к ней. Только посмотрю на нее… не разбужу, не беспокойся! — прибавил он, видя, что Анна Андреевна снова замахала на него руками.
Решили, что
я останусь ночевать. Старик обделал дело. Доктор и Маслобоев простились и ушли. У Ихменевых ложились
спать рано, в одиннадцать часов. Уходя, Маслобоев был в задумчивости и хотел
мне что-то сказать, но отложил до другого раза. Когда же
я, простясь с стариками, поднялся в свою светелку, то, к удивлению моему, увидел его опять. Он сидел в ожидании
меня за столиком и перелистывал какую-то книгу.
— Видишь, брат, — начал он опять, —
напал я на один след… то есть в сущности вовсе не
напал и не было никакого следа, а так
мне показалось… то есть из некоторых соображений
я было вывел, что Нелли… может быть… Ну, одним словом, князева законная дочь.
Начал
я вникать и догадываться и мало-помалу стал
нападать на следы; одно у него самого выпытал, другое — кой от кого из посторонних, насчет третьего своим умом дошел.
Я, брат, на некоторые прелюбопытные следы
напал, между прочим через Генриха.
Разыскал
я, наконец, и Смита, а он вдруг и умри.
Я даже на него живого-то и не успел посмотреть. Тут, по одному случаю, узнаю
я вдруг, что умерла одна подозрительная для
меня женщина на Васильевском острове, справляюсь — и
нападаю на след. Стремлюсь на Васильевский, и, помнишь, мы тогда встретились. Много
я тогда почерпнул. Одним словом, помогла
мне тут во многом и Нелли…
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».