Неточные совпадения
— Ах, как мне
хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле
был нездоров, Ваня? Что ж я, и не спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
Так я мечтал и горевал, а между тем время уходило. Наступала ночь. В этот вечер у меня
было условлено свидание с Наташей; она убедительно звала меня к себе запиской еще накануне. Я вскочил и стал собираться. Мне и без того
хотелось вырваться поскорей из квартиры хоть куда-нибудь, хоть на дождь, на слякоть.
Мавра
была в сильном волнении. Она все слышала, что говорил князь, все подслушала, но многого не поняла. Ей бы
хотелось угадать и расспросить. А покамест она смотрела так серьезно, даже гордо. Она тоже догадывалась, что многое изменилось.
Наташа пристально и пытливо взглянула на меня. Ей, может
быть, самой
хотелось бы ответить мне: «Немного-то
было у него горестей и забот и прежде»; но ей показалось, что в моих словах та же мысль, она и надулась.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей
хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и
будет стучаться, окликнуть и спросить: кто такой? Я совершенно
был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
Ей что-то очень
хотелось мне сказать, но она, очевидно, затруднялась и
была в большом волнении. Под ее вопросами что-то крылось.
В самом деле, он
был немного смешон: он торопился; слова вылетали у него быстро, часто, без порядка, какой-то стукотней. Ему все
хотелось говорить, говорить, рассказать. Но, рассказывая, он все-таки не покидал руки Наташи и беспрерывно подносил ее к губам, как будто не мог нацеловаться.
Ведь, ей-богу же, мне
хотелось порисоваться, похвастаться, что я скоро
буду мужем, солидным человеком, и нашел же перед кем хвастаться, — перед тобой!
Наконец, он робко начал утешать ее, умолял не сердиться, винил себя; видно
было, что ему очень
хотелось оправдать отца и что это особенно у него лежало на сердце; он несколько раз заговаривал об этом, но не смел ясно высказаться, боясь снова возбудить гнев Наташи.
Мне не
хотелось просить прощения первому, а
было мне ужасно грустно.
Но меня остановил ядовитый взгляд князя; он мельком скользнул в мою сторону, и мне показалось, что князь именно ожидает какой-нибудь странной и юношеской выходки с моей стороны; ему, может
быть, даже
хотелось этого, чтоб насладиться тем, как я себя скомпрометирую.
— Ну да; что ж тут удивительного? Иван Петрович знает. Она все требует, чтоб я с ней
был. Она хоть и не требует этого, но видно, что ей этого
хочется.
Нечего
было тут прибавлять. Я молчал, и мне самому
хотелось заплакать, смотря на нее, так, от любви какой-то. Что за милый
был это ребенок! Я уж не спрашивал ее, почему она считает себя способною сделать счастье Алеши.
— А так как вы наблюдаете интересы известной особы, то вам и
хочется послушать, что я
буду говорить. Так ли? — прибавил он с злою улыбкою.
Ведь вы сообразите только, что если не
будет того, что мне
хочется, то все мое вдохновение пройдет, пропадет, улетучится, и вы ничего не услышите; ну, а ведь вы здесь единственно для того, чтоб что-нибудь услышать.
— Вы откровенны. Ну, да что же делать, если самого меня мучат! Глупо и я откровенен, но уж таков мой характер. Впрочем, мне
хочется рассказать кой-какие черты из моей жизни. Вы меня поймете лучше, и это
будет очень любопытно. Да, я действительно, может
быть, сегодня похож на полишинеля; а ведь полишинель откровенен, не правда ли?
Он видимо хмелел. Лицо его изменилось и приняло какое-то злобное выражение. Ему, очевидно,
хотелось язвить, колоть, кусать, насмехаться. «Это отчасти и лучше, что он пьян, — подумал я, — пьяный всегда разболтает». Но он
был себе на уме.
Она ждала нашего гнева, думала, что ее начнут бранить, упрекать, и, может
быть, ей, бессознательно, того только и
хотелось в эту минуту, — чтоб иметь предлог тотчас же заплакать, зарыдать, как в истерике, разбросать опять порошки, как давеча, и даже разбить что-нибудь с досады, и всем этим утолить свое капризное, наболевшее сердечко.
Дело очень простое и самое житейское и бывающее чаще всего, когда
есть другая, часто никому не известная печаль в сердце и которую
хотелось бы, да нельзя никому высказать.
Старик с готовностью принялся за дело: ему
хотелось, во-первых, угодить своей Анне Андреевне, а во-вторых, у него
были свои особые соображения…
— И не пожалела ты его, Нелли! — вскричал я, когда мы остались одни, — и не стыдно, не стыдно тебе! Нет, ты не добрая, ты и вправду злая! — и как
был без шляпы, так и побежал я вслед за стариком. Мне
хотелось проводить его до ворот и хоть два слова сказать ему в утешение. Сбегая с лестницы, я как будто еще видел перед собой лицо Нелли, страшно побледневшее от моих упреков.
— Кончено дело! — вскричал он, — все недоумения разрешены. От вас я прямо пошел к Наташе: я
был расстроен, я не мог
быть без нее. Войдя, я упал перед ней на колени и целовал ее ноги: мне это нужно
было, мне
хотелось этого; без этого я бы умер с тоски. Она молча обняла меня и заплакала. Тут я прямо ей сказал, что Катю люблю больше ее…
Мамаше
хотелось серьги, а дедушка все нарочно обманывал ее и говорил, что подарит не серьги, а брошку; и когда он принес серьги и как увидел, что мамаша уж знает, что
будут серьги, а не брошка, то рассердился за то, что мамаша узнала, и половину дня не говорил с ней, а потом сам пришел ее целовать и прощенья просить…
Александр Петрович, конечно, милейший человек, хотя у него
есть особенная слабость — похвастаться своим литературным суждением именно перед теми, которые, как и сам он подозревает, понимают его насквозь. Но мне не
хочется рассуждать с ним об литературе, я получаю деньги и берусь за шляпу. Александр Петрович едет на Острова на свою дачу и, услышав, что я на Васильевский, благодушно предлагает довезти меня в своей карете.