— Ты ведь говорил, Ваня, что он был человек хороший, великодушный, симпатичный, с чувством, с сердцем. Ну, так вот они все таковы, люди-то с сердцем, симпатичные-то твои! Только и умеют, что сирот размножать! Гм… да и умирать-то, я думаю, ему было весело!.. Э-э-эх! Уехал бы куда-нибудь отсюда, хоть в Сибирь!.. Что ты, девочка? —
спросил он вдруг, увидев на тротуаре ребенка, просившего милостыню.
Она тихо, все еще продолжая ходить, спросила, почему я так поздно? Я рассказал ей вкратце все мои похождения, но она меня почти и не слушала. Заметно было, что она чем-то очень озабочена. «Что нового?» —
спросил я. «Нового ничего», — отвечала она, но с таким видом, по которому я тотчас догадался, что новое у ней есть и что она для того и ждала меня, чтоб рассказать это новое, но, по обыкновению своему, расскажет не сейчас, а когда я буду уходить. Так всегда у нас было. Я уж применился к ней и ждал.
Неточные совпадения
Во-первых, странный гость никогда ничего не
спрашивал.
— Я вас
спросит, зачом ви на мне так прилежно взирайт? — прокричал он с удвоенною яростию. — Я ко двору известен, а ви неизвестен ко двору! — прибавил он, вскочив со стула.
Спрашивали жильцов, хозяина дома, — никто об нем почти ничего не знал.
Спрашивали: не ходил ли к нему кто-нибудь?
— Да, Ваня, —
спросил вдруг старик, как будто опомнившись, — уж не был ли болен? Что долго не ходил? Я виноват перед тобой: давно хотел тебя навестить, да все как-то того… — И он опять задумался.
Она только горько улыбнулась в ответ. И к чему я это
спросил? Ведь я мог понять, что все уже было решено невозвратно. Но я тоже был вне себя.
— Неужели ж ты так его полюбила? — вскричал я, с замиранием сердца смотря на нее и почти сам не понимая, что
спрашиваю.
— Ах, как мне хотелось тебя видеть! — продолжала она, подавив свои слезы. — Как ты похудел, какой ты больной, бледный; ты в самом деле был нездоров, Ваня? Что ж я, и не
спрошу! Все о себе говорю; ну, как же теперь твои дела с журналистами? Что твой новый роман, подвигается ли?
Весь мой мистический ужас соскочил с меня при этом вопросе.
Спрашивали Смита; неожиданно проявлялись следы его.
Девочка не отвечала на мои скорые и беспорядочные вопросы. Молча отвернулась она и тихо пошла из комнаты. Я был так поражен, что уж и не удерживал и не расспрашивал ее более. Она остановилась еще раз на пороге и, полуоборотившись ко мне,
спросила...
Он как-то не по-обыкновенному мне обрадовался, как человек, нашедший наконец друга, с которым он может разделить свои мысли, схватил меня за руку, крепко сжал ее и, не
спросив, куда я иду, потащил меня за собою.
— Николай Сергеич? Не знаю; я у вас хотел
спросить.
Думаю я это про себя, а спросить-то и не смею.
Я и
спросить не посмела: закричал бы он на меня.
Что было ей отвечать? Старушка заплакала. Я
спросил, какая у ней еще случилась беда, про которую она мне давеча собиралась рассказать?
Говорю с ней вслух, когда одна остаюся,
спрошу что-нибудь и представляю, как будто она мне ответила, и еще
спрошу.
— А что, поставить, что ль, самовар? —
спросила Мавра, без малейшего уважения перебивая Алешу.
— Ну, а какой же тон? —
спросила Наташа.
— Послушай, Наташа, ты
спрашиваешь — точно шутишь. Не шути.Уверяю тебя, это очень важно. Такой тон, что я и руки опустил. Никогда отец так со мной не говорил. То есть скорее Лиссабон провалится, чем не сбудется по его желанию; вот какой тон!
— Да что же, что именно ты высказал? — с беспокойством
спросила Наташа.
— Так только-то и случилось с тобой, что ты карьеру у княгини сделал? В этом и вся хитрость? —
спросила Наташа.
— Как! Что рассказать, в чем признаться? —
спросила с беспокойством Наташа.
— Которая же из нас выходила лучше? —
спросила, улыбаясь, Наташа.
— Кто меня может теперь
спрашивать? — проговорил Алеша, с недоумением глядя на нас. — Пойду!
Мы поспешно сбежали вниз. Я взял первого попавшегося ваньку, на скверной гитаре. Видно, Елена очень торопилась, коли согласилась сесть со мною. Всего загадочнее было то, что я даже и расспрашивать ее не смел. Она так и замахала руками и чуть не соскочила с дрожек, когда я
спросил, кого она дома так боится? «Что за таинственность?» — подумал я.
— Да что вы, Анна Трифоновна, так себя надсаждаете? Чем она вам опять досадила? — почтительно
спросила женщина, к которой обращалась разъяренная мегера.
— Позвольте
спросить, — начал я, — что такое здесь эта девочка и что делает с ней эта гадкая баба? Не думайте, пожалуйста, что я из простого любопытства расспрашиваю. Эту девочку я встречал и по одному обстоятельству очень ею интересуюсь.
— Слушай, Маслобоев! Братское твое предложение ценю, но ничего не могу теперь отвечать, а почему — долго рассказывать. Есть обстоятельства. Впрочем, обещаюсь: все расскажу тебе потом, по-братски. За предложение благодарю: обещаюсь, что приду к тебе и приду много раз. Но вот в чем дело: ты со мной откровенен, а потому и я решаюсь
спросить у тебя совета, тем более что ты в этих делах мастак.
Она
спросила: кто я, и, услышав фамилию, сказала, что он ждет меня, но что теперь спит в своей комнате, куда меня и повела.
Купецкие дети из кутящих до этого падки; всегда про чин
спросят.
Я подошел к ней и осторожно
спросил: как она себя чувствует?
«И старик хмурится, как письмо твое увидит, — говорила она, — узнать-то ему очень хочется, сердечному, что в письме, да и спросить-то нельзя, не решается.
— И она теперь никогда не придет сюда? —
спросила Елена, пытливо смотря на меня.
Она не отвечала, губы ее вздрагивали. Кажется, ей хотелось что-то сказать мне; но она скрепилась и смолчала. Я встал, чтоб идти к Наташе. В этот раз я оставил Елене ключ, прося ее, если кто придет и будет стучаться, окликнуть и
спросить: кто такой? Я совершенно был уверен, что с Наташей случилось что-нибудь очень нехорошее, а что она до времени таит от меня, как это и не раз бывало между нами. Во всяком случае, я решился зайти к ней только на одну минутку, иначе я мог раздражить ее моею назойливостью.
— Там увидим, — отвечал я с дороги. — Я, может, только к тебе забегу и
спрошу: что и как? Если только сам жив буду.
— Что вы тут все пишете? — с робкой улыбкой
спросила Елена, тихонько подойдя к столу.
— Да ведь с него нельзя было и
спрашивать, Нелли. Он, кажется, совсем уже выжил из ума. Он и умер как безумный. Ведь я тебе рассказывал, как он умер.
Я не понял, но
спросить было некогда. Наташа вышла к князю с светлым лицом. Он все еще стоял со шляпой в руках. Она весело перед ним извинилась, взяла у него шляпу, сама придвинула ему стул, и мы втроем уселись кругом ее столика.
— Он вам наверно обещал приехать сегодня? —
спросила Наташа с самым простодушным видом, смотря на князя.
— Ах, боже мой, еще бы он не приехал; как это вы
спрашиваете! — воскликнул он с удивлением, всматриваясь в нее.
— И вы вправду не знали, что он у меня во все эти дни ни разу не был? —
спросила Наташа тихим и спокойным голосом, как будто говоря о самом обыкновенном для нее происшествии.
— Вы хотите мне доказать, что вы со мной прямы и простодушны? —
спросила Наташа, с вызывающим видом смотря на него.
— Какая это записка? —
спросила Наташа.
— В чем же действовать? — с удивлением
спросил князь.
— И распорядителями этого миллиона, верно, будут Левинька и Боринька и их вся компания? —
спросил князь.
Вот ты говорил теперь целый час о любви к человечеству, о благородстве убеждений, о благородных людях, с которыми познакомился; а
спроси Ивана Петровича, что говорил я ему давеча, когда мы поднялись в четвертый этаж, по здешней отвратительной лестнице, и оставались здесь у дверей, благодаря бога за спасение наших жизней и ног?
— Ты меня винишь за отца? —
спросила Наташа.
Она
спросила грубо и сердито; видно было, что она очень не в духе и сердилась на Наташу.
Она сказала, что меня кто-то приходил
спрашивать, сидел с ней и оставил на столе записку.