Неточные совпадения
Я сказал уже,
что старик, как только усаживался
на своем стуле, тотчас же упирался куда-нибудь своим взглядом и уже
не сводил его
на другой предмет во весь вечер.
Старик,
не заботясь ни о
чем, продолжал прямо смотреть
на взбесившегося господина Шульца и решительно
не замечал,
что сделался предметом всеобщего любопытства, как будто голова его была
на луне, а
не на земле.
Старик с минуту глядел
на него, как пораженный, как будто
не понимая,
что Азорка уже умер; потом тихо склонился к бывшему слуге и другу и прижал свое бледное лицо к его мертвой морде.
Подали коньяк. Старик машинально взял рюмку, но руки его тряслись, и, прежде
чем он донес ее к губам, он расплескал половину и,
не выпив ни капли, поставил ее обратно
на поднос.
Старик
не отвечал. Я
не знал,
на что решиться. Прохожих
не было. Вдруг он начал хватать меня за руку.
Я
не помню,
что я еще говорил ему. Он было хотел приподняться, но, поднявшись немного, опять упал
на землю и опять начал что-то бормотать тем же хриплым, удушливым голосом.
В деревне он прилежно занялся хозяйством и, тридцати пяти лет от роду, женился
на бедной дворяночке, Анне Андреевне Шумиловой, совершенной бесприданнице, но получившей образование в губернском благородном пансионе у эмигрантки Мон-Ревеш,
чем Анна Андреевна гордилась всю жизнь, хотя никто никогда
не мог догадаться: в
чем именно состояло это образование.
Князю нужен был управитель, и выбор его пал
на Николая Сергеича, отличнейшего хозяина и честнейшего человека, в
чем, конечно,
не могло быть и малейшего сомнения.
Мало того:
что три года тому назад при продаже рощи Николай Сергеич утаил в свою пользу двенадцать тысяч серебром,
что на это можно представить самые ясные, законные доказательства перед судом, тем более
что на продажу рощи он
не имел от князя никакой законной доверенности, а действовал по собственному соображению, убедив уже потом князя в необходимости продажи и предъявив за рощу сумму несравненно меньше действительно полученной.
Но оскорбление с обеих сторон было так сильно,
что не оставалось и слова
на мир, и раздраженный князь употреблял все усилия, чтоб повернуть дело в свою пользу, то есть, в сущности, отнять у бывшего своего управляющего последний кусок хлеба.
Приметила тоже старушка,
что и старик ее как-то уж слишком начал хвалить меня и как-то особенно взглядывает
на меня и
на дочь… и вдруг испугалась: все же я был
не граф,
не князь,
не владетельный принц или по крайней мере коллежский советник из правоведов, молодой, в орденах и красивый собою!
— И неужели вы столько денег получили, Иван Петрович? — заметила Анна Андреевна. — Гляжу
на вас, и все как-то
не верится. Ах ты, господи, вот ведь за
что теперь деньги стали давать!
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более и более, — это хоть
не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает и за границу послан. А
что, если б и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее!
Не засыпай
на лаврах.
Чего глядеть-то!
Ты, положим, талант, даже замечательный талант… ну,
не гений, как об тебе там сперва прокричали, а так, просто талант (я еще вот сегодня читал
на тебя эту критику в «Трутне»; слишком уж там тебя худо третируют: ну да ведь это
что ж за газета!).
В ясный сентябрьский день, перед вечером, вошел я к моим старикам больной, с замиранием в душе и упал
на стул чуть
не в обмороке, так
что даже они перепугались,
на меня глядя.
Костюм мой был жалок и худо
на мне сидел; лицом я осунулся, похудел, пожелтел, — а все-таки далеко
не похож был я
на поэта, и в глазах моих все-таки
не было ничего великого, о
чем так хлопотал когда-то добрый Николай Сергеич.
—
Что, Иван Петрович,
не хотите ли чаю? (самовар кипел
на столе), да каково, батюшка, поживаете? Больные вы какие-то вовсе, — спросила она меня жалобным голосом, как теперь ее слышу.
Но я знал еще… нет! я тогда еще только предчувствовал, знал, да
не верил,
что кроме этой истории есть и у них теперь что-то,
что должно беспокоить их больше всего
на свете, и с мучительной тоской к ним приглядывался.
Мне показалось,
что горькая усмешка промелькнула
на губах Наташи. Она подошла к фортепиано, взяла шляпку и надела ее; руки ее дрожали. Все движения ее были как будто бессознательны, точно она
не понимала,
что делала. Отец и мать пристально в нее всматривались.
— Неужели ж ты
не видишь, Ваня,
что я вышла совсем,ушла от них и никогда
не возвращусь назад? — сказала она, с невыразимой тоской смотря
на меня.
— Знаю; но
что же мне делать,
не моя воля, — сказала она, и в словах ее слышалось столько отчаяния, как будто она шла
на смертную казнь.
Она молчала; наконец, взглянула
на меня как будто с упреком, и столько пронзительной боли, столько страдания было в ее взгляде,
что я понял, какою кровью и без моих слов обливается теперь ее раненое сердце. Я понял,
чего стоило ей ее решение и как я мучил, резал ее моими бесполезными, поздними словами; я все это понимал и все-таки
не мог удержать себя и продолжал говорить...
— Неужели ж ты так его полюбила? — вскричал я, с замиранием сердца смотря
на нее и почти сам
не понимая,
что спрашиваю.
— Наташа, — сказал я, — одного только я
не понимаю: как ты можешь любить его после того,
что сама про него сейчас говорила?
Не уважаешь его,
не веришь даже в любовь его и идешь к нему без возврата, и всех для него губишь?
Что ж это такое? Измучает он тебя
на всю жизнь, да и ты его тоже. Слишком уж любишь ты его, Наташа, слишком!
Не понимаю я такой любви.
— Ваня! — вскричала она, — я виновата перед ним и
не стою его! Я думала,
что ты уже и
не придешь, Алеша. Забудь мои дурные мысли, Ваня. Я заглажу это! — прибавила она, с бесконечною любовью смотря
на него. Он улыбнулся, поцеловал у ней руку и,
не выпуская ее руки, сказал, обращаясь ко мне...
—
Не вините и меня. Как давно хотел я вас обнять как родного брата; как много она мне про вас говорила! Мы с вами до сих пор едва познакомились и как-то
не сошлись. Будем друзьями и… простите нас, — прибавил он вполголоса и немного покраснев, но с такой прекрасной улыбкой,
что я
не мог
не отозваться всем моим сердцем
на его приветствие.
Знаешь ли, Ваня,
что я бы, может быть, и
не решилась
на это,если б тебя
не случилось сегодня со мною!
—
Не вините меня! — повторил он, — уверяю вас,
что теперь все эти несчастья, хоть они и очень сильны, — только
на одну минуту.
— Нет, послушайте, — прибавил он с непостижимым простодушием, — вы
не смотрите
на меня,
что я такой кажусь; право, у меня чрезвычайно много наблюдательности; вот вы увидите сами.
Боязнь эта возрастает обыкновенно все сильнее и сильнее, несмотря ни
на какие доводы рассудка, так
что наконец ум, несмотря
на то,
что приобретает в эти минуты, может быть, еще большую ясность, тем
не менее лишается всякой возможности противодействовать ощущениям.
— Твой дедушка? да ведь он уже умер! — сказал я вдруг, совершенно
не приготовившись отвечать
на ее вопрос, и тотчас раскаялся. С минуту стояла она в прежнем положении и вдруг вся задрожала, но так сильно, как будто в ней приготовлялся какой-нибудь опасный нервический припадок. Я схватился было поддержать ее, чтоб она
не упала. Через несколько минут ей стало лучше, и я ясно видел,
что она употребляет над собой неестественные усилия, скрывая передо мною свое волнение.
Девочка
не отвечала
на мои скорые и беспорядочные вопросы. Молча отвернулась она и тихо пошла из комнаты. Я был так поражен,
что уж и
не удерживал и
не расспрашивал ее более. Она остановилась еще раз
на пороге и, полуоборотившись ко мне, спросила...
Через минуту я выбежал за ней в погоню, ужасно досадуя,
что дал ей уйти! Она так тихо вышла,
что я
не слыхал, как отворила она другую дверь
на лестницу. С лестницы она еще
не успела сойти, думал я, и остановился в сенях прислушаться. Но все было тихо, и
не слышно было ничьих шагов. Только хлопнула где-то дверь в нижнем этаже, и опять все стало тихо.
Но я
не докончил. Она вскрикнула в испуге, как будто оттого,
что я знаю, где она живет, оттолкнула меня своей худенькой, костлявой рукой и бросилась вниз по лестнице. Я за ней; ее шаги еще слышались мне внизу. Вдруг они прекратились… Когда я выскочил
на улицу, ее уже
не было. Пробежав вплоть до Вознесенского проспекта, я увидел,
что все мои поиски тщетны: она исчезла. «Вероятно, где-нибудь спряталась от меня, — подумал я, — когда еще сходила с лестницы».
Волосы, совсем поседевшие, в беспорядке выбивались из-под скомканной шляпы и длинными космами лежали
на воротнике его старого, изношенного пальто. Я еще прежде заметил,
что в иные минуты он как будто забывался; забывал, например,
что он
не один в комнате, разговаривал сам с собою, жестикулировал руками. Тяжело было смотреть
на него.
Я рассказал ему всю историю с Смитом, извиняясь,
что смитовское дело меня задержало,
что, кроме того, я чуть
не заболел и
что за всеми этими хлопотами к ним,
на Васильевский (они жили тогда
на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было
не проговорился,
что все-таки нашел случай быть у Наташи и в это время, но вовремя замолчал.
Он уважал ее и любил беспредельно, несмотря
на то,
что это была женщина только добрая и ничего больше
не умевшая, как только любить его, и ужасно досадовал
на то,
что она в свою очередь была с ним, по простоте своей, даже иногда слишком и неосторожно наружу.
Бывали случаи, когда Анна Андреевна тосковала до изнеможения, плакала, называла при мне Наташу самыми милыми именами, горько жаловалась
на Николая Сергеича, а при нем начинала намекать,хоть и с большою осторожностью,
на людскую гордость,
на жестокосердие,
на то,
что мы
не умеем прощать обид и
что бог
не простит непрощающих, но дальше этого при нем
не высказывалась.
И он поспешил уйти, стараясь даже и
не глядеть
на нас, как будто совестясь,
что сам же нас сводил вместе. В таких случаях, и особенно когда возвращался к нам, он становился всегда суров и желчен и со мной и с Анной Андреевной, даже придирчив, точно сам
на себя злился и досадовал за свою мягкость и уступчивость.
Я сообщил ей,
что у Наташи с Алешей действительно как будто идет
на разрыв и
что это серьезнее,
чем прежние их несогласия;
что Наташа прислала мне вчера записку, в которой умоляла меня прийти к ней сегодня вечером, в девять часов, а потому я даже и
не предполагал сегодня заходить к ним; завел же меня сам Николай Сергеич.
— А ты
не верь! — перебила старушка. —
Что за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А
что Наташа ее хвалит, так это она по благородству души делает.
Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А
на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б
на нее! Похудела она?
Графиня давно, говорят, попрекала его:
что он
на ней
не женится, а тот все отлынивал.
Рассказ Анны Андреевны меня поразил. Он совершенно согласовался со всем тем,
что я сам недавно слышал от самого Алеши. Рассказывая, он храбрился,
что ни за
что не женится
на деньгах. Но Катерина Федоровна поразила и увлекла его. Я слышал тоже от Алеши,
что отец его сам, может быть, женится, хоть и отвергает эти слухи, чтоб
не раздражить до времени графини. Я сказал уже,
что Алеша очень любил отца, любовался и хвалился им и верил в него, как в оракула.
Анна Андреевна тотчас же подмигнула мне
на него. Он терпеть
не мог этих таинственных подмигиваний и хоть в эту минуту и старался
не смотреть
на нас, но по лицу его можно было заметить,
что Анна Андреевна именно теперь мне
на него подмигнула и
что он вполне это знает.
Он говорил про свой процесс с князем; этот процесс все еще тянулся, но принимал самое худое направление для Николая Сергеича. Я молчал,
не зная,
что ему отвечать. Он подозрительно взглянул
на меня.
Я уверен,
что в душе его все ныло и перевертывалось в эту минуту, глядя
на слезы и страх своей бедной подруги; я уверен,
что ему было гораздо больнее,
чем ей; но он
не мог удержаться.
Чего доброго,
не надоумил ли его господь и
не ходил ли он в самом деле к Наташе, да одумался дорогой, или что-нибудь
не удалось, сорвалось в его намерении, — как и должно было случиться, — и вот он воротился домой, рассерженный и уничтоженный, стыдясь своих недавних желаний и чувств, ища,
на ком сорвать сердце за свою же слабость,и выбирая именно тех, кого наиболее подозревал в таких же желаниях и чувствах.
Но убитый вид ее, дрожавшей перед ним от страха, тронул его. Он как будто устыдился своего гнева и
на минуту сдержал себя. Мы все молчали; я старался
не глядеть
на него. Но добрая минута тянулась недолго. Во
что бы ни стало надо было высказаться, хотя бы взрывом, хотя бы проклятием.
— Николай Сергеич! Неужели вам
не жаль Анну Андреевну? Посмотрите,
что вы над ней делаете, — сказал я,
не в силах удержаться и почти с негодованием смотря
на него. Но я только к огню подлил масла.
И он начал выбрасывать из бокового кармана своего сюртука разные бумаги, одну за другою,
на стол, нетерпеливо отыскивая между ними ту, которую хотел мне показать; но нужная бумага, как нарочно,
не отыскивалась. В нетерпении он рванул из кармана все,
что захватил в нем рукой, и вдруг — что-то звонко и тяжело упало
на стол… Анна Андреевна вскрикнула. Это был потерянный медальон.