Неточные совпадения
— И что мне
за дело до всех
этих скучных немцев?
Старик не двигался. Я взял его
за руку; рука упала, как мертвая. Я взглянул ему в лицо, дотронулся до него — он был уже мертвый. Мне казалось, что все
это происходит во сне.
Что
за чудный был сад и парк в Васильевском, где Николай Сергеич был управляющим; в
этот сад мы с Наташей ходили гулять, а
за садом был большой, сырой лес, где мы, дети, оба раз заблудились…
Этот слух всегда возмущал Николая Сергеича, и он с жаром стоял
за князя, утверждая, что князь неспособен к неблагородному поступку.
Мало того: что три года тому назад при продаже рощи Николай Сергеич утаил в свою пользу двенадцать тысяч серебром, что на
это можно представить самые ясные, законные доказательства перед судом, тем более что на продажу рощи он не имел от князя никакой законной доверенности, а действовал по собственному соображению, убедив уже потом князя в необходимости продажи и предъявив
за рощу сумму несравненно меньше действительно полученной.
Но потом каждый день я угадывал в ней что-нибудь новое, до тех пор мне совсем незнакомое, как будто нарочно скрытое от меня, как будто девушка нарочно от меня пряталась, — и что
за наслаждение было
это отгадывание!
У Ихменевых я об
этом ничего не говорил; они же чуть со мной не поссорились
за то, что я живу праздно, то есть не служу и не стараюсь приискать себе места.
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более и более, —
это хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает и
за границу послан. А что, если б и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то!
Ну, положим, хоть и писатель; а я вот что хотел сказать: камергером, конечно, не сделают
за то, что роман сочинил; об
этом и думать нечего; а все-таки можно в люди пройти; ну сделаться каким-нибудь там атташе.
Разумеется, надо, чтобы все
это и с твоей стороны было благородно; чтоб
за дело,
за настоящее дело деньги и почести брать, а не так, чтоб как-нибудь там, по протекции…
Ты, положим, талант, даже замечательный талант… ну, не гений, как об тебе там сперва прокричали, а так, просто талант (я еще вот сегодня читал на тебя
эту критику в «Трутне»; слишком уж там тебя худо третируют: ну да ведь
это что ж
за газета!).
Молодой князь, из-за которого началась вся история
этого процесса, месяцев пять тому назад нашел случай побывать у Ихменевых.
Это случилось
за две недели до моего к ним прихода.
Но боже, как она была прекрасна! Никогда, ни прежде, ни после, не видал я ее такою, как в
этот роковой день. Та ли, та ли
это Наташа, та ли
это девочка, которая, еще только год тому назад, не спускала с меня глаз и, шевеля
за мною губками, слушала мой роман и которая так весело, так беспечно хохотала и шутила в тот вечер с отцом и со мною
за ужином? Та ли
это Наташа, которая там, в той комнате, наклонив головку и вся загоревшись румянцем, сказала мне: да.
Теперь же, именно теперь, все
это вновь разгорелось, усилилась вся
эта старая, наболевшая вражда из-за того, что вы принимали к себе Алешу.
— Но послушай, послушай только, — начал я опять умолять ее, хватаясь
за соломинку, — все
это еще можно поправить, еще можно обделать другим образом, совершенно другим каким-нибудь образом!
Я жадно в него всматривался, хоть и видел его много раз до
этой минуты; я смотрел в его глаза, как будто его взгляд мог разрешить все мои недоумения, мог разъяснить мне: чем, как
этот ребенок мог очаровать ее, мог зародить в ней такую безумную любовь — любовь до забвения самого первого долга, до безрассудной жертвы всем, что было для Наташи до сих пор самой полной святыней? Князь взял меня
за обе руки, крепко пожал их, и его взгляд, кроткий и ясный, проник в мое сердце.
Я вам правду скажу: я не стою ее; я
это чувствую; мне
это очень тяжело, и я не знаю,
за что
это она меня так полюбила?
А все из-за
этих негодных предрассудков!
Все
это утро я возился с своими бумагами, разбирая их и приводя в порядок.
За неимением портфеля я перевез их в подушечной наволочке; все
это скомкалось и перемешалось. Потом я засел писать. Я все еще писал тогда мой большой роман; но дело опять повалилось из рук; не тем была полна голова…
Я рассказал ему всю историю с Смитом, извиняясь, что смитовское дело меня задержало, что, кроме того, я чуть не заболел и что
за всеми
этими хлопотами к ним, на Васильевский (они жили тогда на Васильевском), было далеко идти. Я чуть было не проговорился, что все-таки нашел случай быть у Наташи и в
это время, но вовремя замолчал.
—
Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как
эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей и отцов. А впрочем, какая же мать и вышлет такого ребенка на такой ужас, если уж не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а
это старшая; сама больна, старуха-то; и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете… не княжеских детей! гм!
— Бесхарактерный он, бесхарактерный мальчишка, бесхарактерный и жестокосердый, я всегда
это говорила, — начала опять Анна Андреевна. — И воспитывать его не умели, так, ветрогон какой-то вышел; бросает ее
за такую любовь, господи боже мой! Что с ней будет, с бедняжкой! И что он в новой-то нашел, удивляюсь!
— А ты не верь! — перебила старушка. — Что
за очаровательная? Для вас, щелкоперов, всякая очаровательная, только бы юбка болталась. А что Наташа ее хвалит, так
это она по благородству души делает. Не умеет она удержать его, все ему прощает, а сама страдает. Сколько уж раз он ей изменял! Злодеи жестокосердые! А на меня, Иван Петрович, просто ужас находит. Гордость всех обуяла. Смирил бы хоть мой-то себя, простил бы ее, мою голубку, да и привел бы сюда. Обняла б ее, посмотрела б на нее! Похудела она?
Рассказ Анны Андреевны меня поразил. Он совершенно согласовался со всем тем, что я сам недавно слышал от самого Алеши. Рассказывая, он храбрился, что ни
за что не женится на деньгах. Но Катерина Федоровна поразила и увлекла его. Я слышал тоже от Алеши, что отец его сам, может быть, женится, хоть и отвергает
эти слухи, чтоб не раздражить до времени графини. Я сказал уже, что Алеша очень любил отца, любовался и хвалился им и верил в него, как в оракула.
И он начал выбрасывать из бокового кармана своего сюртука разные бумаги, одну
за другою, на стол, нетерпеливо отыскивая между ними ту, которую хотел мне показать; но нужная бумага, как нарочно, не отыскивалась. В нетерпении он рванул из кармана все, что захватил в нем рукой, и вдруг — что-то звонко и тяжело упало на стол… Анна Андреевна вскрикнула.
Это был потерянный медальон.
Чувствительный и проницательный сердцем, Алеша, иногда целую неделю обдумывавший с наслаждением, как бы ей что подарить и как-то она примет подарок, делавший из
этого для себя настоящие праздники, с восторгом сообщавший мне заранее свои ожидания и мечты, впадал в уныние от ее журьбы и слез, так что его становилось жалко, а впоследствии между ними бывали из-за подарков упреки, огорчения и ссоры.
В настоящее время прекратились даже и
эти последние ресурсы; оставалась только одна работа, но плата
за нее была самая ничтожная.
Тогдашние намерения князя женить сына на Катерине Федоровне Филимоновой, падчерице графини, были еще только в проекте, но он сильно настаивал на
этом проекте; он возил Алешу к будущей невесте, уговаривал его стараться ей понравиться, убеждал его и строгостями и резонами; но дело расстроилось из-за графини.
— Так неужели ж никогда, никогда не кончится
этот ужасный раздор! — вскричал я грустно. — Неужели ж ты до того горда, что не хочешь сделать первый шаг! Он
за тобою; ты должна его первая сделать. Может быть, отец только того и ждет, чтоб простить тебя… Он отец; он обижен тобою! Уважь его гордость; она законна, она естественна! Ты должна
это сделать. Попробуй, и он простит тебя без всяких условий.
— Прежнее детское простодушие, правда, в ней еще есть… Но когда ты улыбаешься, точно в то же время у тебя как-нибудь сильно заболит на сердце. Вот ты похудела, Наташа, а волосы твои стали как будто гуще… Что
это у тебя
за платье?
Это еще у них было сделано?
Все, что уменьшил мне в наказание,
за все
эти полгода, все вчера додал; смотрите сколько; я еще не сосчитал.
Если б ты знала, что
это за нежная, ясная, голубиная душа!
Я рассказал ей всю нашу историю: как ты бросила для меня свой дом, как мы жили одни, как мы теперь мучаемся, боимся всего и что теперь мы прибегаем к ней (я и от твоего имени говорил, Наташа), чтоб она сама взяла нашу сторону и прямо сказала бы мачехе, что не хочет идти
за меня, что в
этом все наше спасение и что нам более нечего ждать ниоткуда.
На дрожках ей было очень неловко сидеть. При каждом толчке она, чтоб удержаться, схватывалась
за мое пальто левой рукой, грязной, маленькой, в каких-то цыпках. В другой руке она крепко держала свои книги; видно было по всему, что книги
эти ей очень. дороги. Поправляясь, она вдруг обнажила свою ногу, и, к величайшему удивлению моему, я увидел, что она была в одних дырявых башмаках, без чулок. Хоть я и решился было ни о чем ее не расспрашивать, но тут опять не мог утерпеть.
— Что вы делаете? как смеете вы так обращаться с бедной сиротой! — вскричал я, хватая
эту фурию
за руку.
— Право! А не компрометирую я тебя моим… не тем видом?Ну, да нечего об
этом расспрашивать; не суть важное; я, брат Ваня, всегда помню, какой ты был славный мальчуга. А помнишь, тебя
за меня высекли? Ты смолчал, а меня не выдал, а я, вместо благодарности, над тобой же неделю трунил. Безгрешная ты душа! Здравствуй, душа моя, здравствуй! (Мы поцеловались.)
В
этом роде я знаю
за ним одно уголовное дело; вывернулся.
Он в поддевке, правда в бархатной, и похож на славянофила (да
это, по-моему, к нему и идет), а наряди его сейчас в великолепнейший фрак и тому подобное, отведи его в английский клуб да скажи там: такой-то, дескать, владетельный граф Барабанов, так там его два часа
за графа почитать будут, — и в вист сыграет, и говорить по-графски будет, и не догадаются; надует.
Я даже знаю какая и предугадываю, что Митрошка, а не кто другой, известил меня, что Архипов с Сизобрюховым будут здесь и шныряют по
этим местам
за каким-то скверным делом.
— Слушай, Маслобоев! Братское твое предложение ценю, но ничего не могу теперь отвечать, а почему — долго рассказывать. Есть обстоятельства. Впрочем, обещаюсь: все расскажу тебе потом, по-братски.
За предложение благодарю: обещаюсь, что приду к тебе и приду много раз. Но вот в чем дело: ты со мной откровенен, а потому и я решаюсь спросить у тебя совета, тем более что ты в
этих делах мастак.
— Конфет? Что ж,
это очень мило и простодушно. Ах, какие вы оба! Вот уж и пошли теперь наблюдать друг
за другом, шпионить, лица друг у друга изучать, тайные мысли на них читать (а ничего-то вы в них и не понимаете!). Еще он ничего. Он веселый и школьник по-прежнему. А ты-то, ты-то!
— Незнаком? Познакомься, брат: вот, Александра Семеновна, рекомендую тебе,
это литературный генерал; их только раз в год даром осматривают, а в прочее время
за деньги.
В
эту минуту страшный, пронзительный крик раздался где-то
за несколькими дверями,
за две или
за три комнатки от той, в которой мы были.
Я не заставил себе повторять два раза. Схватив
за руку Елену, я вывел ее из
этого вертепа. Уж не знаю, как там у них кончилось. Нас не останавливали: хозяйка была поражена ужасом. Все произошло так скоро, что она и помешать не могла. Извозчик нас дожидался, и через двадцать минут я был уже на своей квартире.
Елена же его поразила; она вырвала у него свою руку, когда он щупал ее пульс, и не хотела показать ему язык. На все вопросы его не отвечала ни слова, но все время только пристально смотрела на его огромный Станислав, качавшийся у него на шее. «У нее, верно, голова очень болит, — заметил старичок, — но только как она глядит!» Я не почел
за нужное ему рассказывать о Елене и отговорился тем, что
это длинная история.
К тому времени дело
этой девочки, надеюсь, совсем кончится; в тот же раз я с тобой серьезно переговорю, потому что
за тебя надо серьезно приняться.
В назначенное время я сходил
за лекарством и вместе с тем в знакомый трактир, в котором я иногда обедал и где мне верили в долг. В
этот раз, выходя из дому, я захватил с собой судки и взял в трактире порцию супу из курицы для Елены. Но она не хотела есть, и суп до времени остался в печке.
— Вот видишь, Елена, вот видишь, какая ты гордая, — сказал я, подходя к ней и садясь с ней на диван рядом. — Я с тобой поступаю, как мне велит мое сердце. Ты теперь одна, без родных, несчастная. Я тебе помочь хочу. Так же бы и ты мне помогла, когда бы мне было худо. Но ты не хочешь так рассудить, и вот тебе тяжело от меня самый простой подарок принять. Ты тотчас же хочешь
за него заплатить, заработать, как будто я Бубнова и тебя попрекаю. Если так, то
это стыдно, Елена.
— Смотри не гляди на нее и показывай вид, как будто мы говорим о постороннем.
Это что у тебя
за гостья такая сидит?