Неточные совпадения
Хочу теперь все записать,
и,
если б я не изобрел себе этого занятия, мне кажется, я бы умер с тоски.
Николай Сергеич был один из тех добрейших
и наивно-романтических людей, которые так хороши у нас на Руси, что бы ни говорили о них,
и которые,
если уж полюбят кого (иногда бог знает за что), то отдаются ему всей душой, простирая иногда свою привязанность до комического.
Граф Наинский, его знатный родственник, который не обратил бы
и внимания на него,
если б он явился обыкновенным просителем, пораженный его успехами в обществе, нашел возможным
и приличным обратить на него свое особенное внимание
и даже удостоил взять в свой дом на воспитание его семилетнего сына.
Князь писал, что вполне полагается на «своего добрейшего, благороднейшего Николая Сергеевича
и в особенности на Анну Андреевну», просил их обоих принять его ветрогона в их семейство, поучить в уединении уму-разуму, полюбить его,
если возможно, а главное, исправить его легкомысленный характер
и «внушить спасительные
и строгие правила, столь необходимые в человеческой жизни».
Если я был счастлив когда-нибудь, то это даже
и не во время первых упоительных минут моего успеха, а тогда, когда еще я не читал
и не показывал никому моей рукописи: в те долгие ночи, среди восторженных надежд
и мечтаний
и страстной любви к труду; когда я сжился с моей фантазией, с лицами, которых сам создал, как с родными, как будто с действительно существующими; любил их, радовался
и печалился с ними, а подчас даже
и плакал самыми искренними слезами над незатейливым героем моим.
— Знаешь, Ваня? — продолжал старик, увлекаясь все более
и более, — это хоть не служба, зато все-таки карьера. Прочтут
и высокие лица. Вот ты говорил, Гоголь вспоможение ежегодное получает
и за границу послан. А что,
если б
и ты? А? Или еще рано? Надо еще что-нибудь сочинить? Так сочиняй, брат, сочиняй поскорее! Не засыпай на лаврах. Чего глядеть-то!
Из благородной гордости он не хотел
и думать: что скажет князь,
если узнает, что его сын опять принят в доме Ихменевых,
и мысленно презирал все его нелепые подозрения.
Ваня, послушай,
если я
и люблю Алешу, как безумная, как сумасшедшая, то тебя, может быть, еще больше, как друга моего, люблю.
Так
и меня забудет,
если я не буду постоянно при нем.
Я уж решилась:
если я не буду при нем всегда, постоянно, каждое мгновение, он разлюбит меня, забудет
и бросит.
Ах, Ваня! — вскричала она вдруг
и вся задрожала, — что
если он в самом деле уж не любит меня!
Что
если ты правду про него сейчас говорил (я никогда этого не говорил), что он только обманывает меня
и только кажется таким правдивым
и искренним, а сам злой
и тщеславный!
Сама говорю, что низость, а
если он бросит меня, я побегу за ним на край света, хоть
и отталкивать, хоть
и прогонять меня будет.
— Он, может быть,
и совсем не придет, — проговорила она с горькой усмешкой. — Третьего дня он писал, что
если я не дам ему слова прийти, то он поневоле должен отложить свое решение — ехать
и обвенчаться со мною; а отец увезет его к невесте.
И так просто, так натурально написал, как будто это
и совсем ничего… Что
если он
и вправду поехал к ней,Ваня?
Мне кажется, этот ребенок никогда, даже
и в шутку, не мог бы солгать, а
если б
и солгал, то, право, не подозревая в этом дурного.
Знаешь ли, Ваня, что я бы, может быть,
и не решилась на это,
если б тебя не случилось сегодня со мною!
Скажи им от меня, Ваня, что я знаю, простить меня уж нельзя теперь: они простят, бог не простит; но что
если они
и проклянут меня, то я все-таки буду благословлять их
и молиться за них всю мою жизнь.
Я, например,
если не удастся роман (я, по правде, еще
и давеча подумал, что роман глупость, а теперь только так про него рассказал, чтоб выслушать ваше решение), —
если не удастся роман, то я ведь в крайнем случае могу давать уроки музыки.
Ну что
если б он на нее посмотрел хорошенько
и пробыл с нею хоть полчаса?
Помню, пришло мне тоже на мысль, как бы хорошо было,
если б каким-нибудь волшебством или чудом совершенно забыть все, что было, что прожилось в последние годы; все забыть, освежить голову
и опять начать с новыми силами.
К величайшему моему ужасу, я увидел, что это ребенок, девочка,
и если б это был даже сам Смит, то
и он бы, может быть, не так испугал меня, как это странное, неожиданное появление незнакомого ребенка в моей комнате в такой час
и в такое время.
— Это я, видишь, Ваня, смотреть не могу, — начал он после довольно продолжительного сердитого молчания, — как эти маленькие, невинные создания дрогнут от холоду на улице… из-за проклятых матерей
и отцов. А впрочем, какая же мать
и вышлет такого ребенка на такой ужас,
если уж не самая несчастная!.. Должно быть, там в углу у ней еще сидят сироты, а это старшая; сама больна, старуха-то;
и… гм! Не княжеские дети! Много, Ваня, на свете… не княжеских детей! гм!
Старушка становилась больна,
если долго не получала известий, а когда я приходил с ними, интересовалась самою малейшею подробностию, расспрашивала с судорожным любопытством, «отводила душу» на моих рассказах
и чуть не умерла от страха, когда Наташа однажды заболела, даже чуть было не пошла к ней сама.
Я думаю, он окончательно бы проклял Наташу
и вырвал ее из своего сердца навеки,
если б узнал про возможность этого брака.
— Полноте, Анна Андреевна, — сказал я, — в Сибири совсем не так дурно, как кажется.
Если случится несчастье
и вам надо будет продать Ихменевку, то намерение Николая Сергеевича даже
и очень хорошо. В Сибири можно найти порядочное частное место,
и тогда…
Алеша чувствовал, что под этой лаской скрывается непреклонное, неизменное решение,
и тосковал, — не так, впрочем, как бы он тосковал,
если б не видал ежедневно Катерины Федоровны.
Между нами уже давно было условлено, чтоб она ставила свечку на окно,
если ей очень
и непременно надо меня видеть, так что
если мне случалось проходить близко (а это случалось почти каждый вечер), то я все-таки, по необыкновенному свету в окне, мог догадаться, что меня ждут
и что я ей нужен.
— Нет. Я
и думала:
если не придет, так с тобой надо будет переговорить, — прибавила она, помолчав.
— Бедные! — сказала она. — А
если он все знает, — прибавила она после некоторого молчания, — так это не мудрено. Он
и об отце Алеши имеет большие известия.
Если б отец
и простил, то все-таки он бы не узнал меня теперь.
Теперь же,
если б я воротилась домой, он бы меня
и не узнал.
Если он
и простит, то кого же встретит теперь?
Если я
и угожу ему, он все-таки будет вздыхать о прошедшем счастье, тосковать, что я совсем не та, как прежде, когда еще он любил меня ребенком; а старое всегда лучше кажется!
И хоть мне
и больно будет,
если он не захочет понять, чего мне самой стоило все это счастьес Алешей, какие я сама страдания перенесла, то я подавлю свою боль, все перенесу, — но ему
и этого будет мало.
— Ты думаешь, Ваня? Боже,
если б я это знала наверное! О, как бы я желала его видеть в эту минуту, только взглянуть на него. Я бы по лицу его все узнала!
И нет его! Нет его!
— О боже мой! — вскрикнул он в восторге, —
если б только был виноват, я бы не смел, кажется,
и взглянуть на нее после этого! Посмотрите, посмотрите! — кричал он, обращаясь ко мне, — вот: она считает меня виноватым; все против меня, все видимости против меня! Я пять дней не езжу! Есть слухи, что я у невесты, —
и что ж? Она уж прощает меня! Она уж говорит: «Дай руку,
и кончено!» Наташа, голубчик мой, ангел мой, ангел мой! Я не виноват,
и ты знай это! Я не виноват ни настолечко! Напротив! Напротив!
Последний был дядя, Семен Валковский, да тот только в Москве был известен, да
и то тем, что последние триста душ прожил,
и если б отец не нажил сам денег, то его внуки, может быть, сами бы землю пахали, как
и есть такие князья.
Он даже
и не возражал, а просто начал меня упрекать, что я бросил дом графа Наинского, а потом сказал, что надо подмазаться к княгине К., моей крестной матери,
и что
если княгиня К. меня хорошо примет, так, значит,
и везде примут
и карьера сделана,
и пошел,
и пошел расписывать!
— Все, решительно все, — отвечал Алеша, —
и благодарю бога, который внушил мне эту мысль; но слушайте, слушайте! Четыре дня тому назад я решил так: удалиться от вас
и кончить все самому.
Если б я был с вами, я бы все колебался, я бы слушал вас
и никогда бы не решился. Один же, поставив именно себя в такое положение, что каждую минуту должен был твердить себе, что надо кончить
и что я долженкончить, я собрался с духом
и — кончил! Я положил воротиться к вам с решением
и воротился с решением!
Если же не удастся завтра у отца (а она наверное думает, что не удастся), тогда
и она соглашается, чтоб я прибегнул к покровительству княгини К. Тогда уже никто из них не осмелится идти против.
О,
если б ты знала
и ее историю, как она несчастна, с каким отвращением смотрит на свою жизнь у мачехи, на всю эту обстановку…
— Я
и надеюсь на вашу проницательность, — продолжал он, —
и если позволил себе прийти к вам теперь, то именно потому, что знал, с кем имею дело.
Сватовство наше с домом графини разрушено
и восстановиться не может; но
если б
и могло — ему не бывать уже более.
— Извольте,
если вы требуете,
и мне очень приятно. Я живу в — м переулке, в доме Клугена.
— Ты как будто на него сердишься, Ваня? А какая, однако ж, я дурная, мнительная
и какая тщеславная! Не смейся; я ведь перед тобой ничего не скрываю. Ах, Ваня, друг ты мой дорогой! Вот
если я буду опять несчастна,
если опять горе придет, ведь уж ты, верно, будешь здесь подле меня; один, может быть,
и будешь! Чем заслужу я тебе за все! Не проклинай меня никогда, Ваня!..
Старушка перекрестила меня несколько раз на дорогу, послала особое благословение Наташе
и чуть не заплакала, когда я решительно отказался прийти в тот же день еще раз, вечером,
если с Наташей не случилось чего особенного.
Она была горда,
и благородно горда,
и не могла перенести,
если то, что считала выше всего, предалось бы на посмеяние в ее же глазах.
Всего лучше,
если они спокойно сидят в своих углах
и не выходят на свет; я даже заметил, что они действительно любят свои углы до того, что даже дичают в них.
Это было уже больное существо,
и ее нельзя винить,
если только в моих словах есть обвинение.
Я нагнулся к ней: она была опять вся в жару; с ней был опять лихорадочный кризис. Я начал утешать ее
и обнадеживать; уверял ее, что
если она хочет остаться у меня, то я никуда ее не отдам. Говоря это, я снял пальто
и фуражку. Оставить ее одну в таком состоянии я не решился.