Неточные совпадения
Да к тому
же отец и сам его хочет поскорей с плеч долой сбыть, чтоб самому жениться, а потому непременно и во
что бы то ни стало положил расторгнуть нашу связь.
— Господи!
Что ж это у вас происходит! Сам
же все и рассказал,
да еще в такое время?..
— Обещал, все обещал. Он ведь для того меня и зовет теперь, чтоб завтра
же обвенчаться потихоньку, за городом;
да ведь он не знает,
что делает. Он, может быть, как и венчаются-то, не знает. И какой он муж! Смешно, право. А женится, так несчастлив будет, попрекать начнет… Не хочу я, чтоб он когда-нибудь в чем-нибудь попрекнул меня. Все ему отдам, а он мне пускай ничего.
Что ж, коль он несчастлив будет от женитьбы, зачем
же его несчастным делать?
—
Да… ну, а
что? Не хворал ли?
Что же долго у нас не был?
— Я слышал, Анна Андреевна, — возразил я, —
что эта невеста очаровательная девушка,
да и Наталья Николаевна про нее то
же говорила…
Чего доброго, не надоумил ли его господь и не ходил ли он в самом деле к Наташе,
да одумался дорогой, или что-нибудь не удалось, сорвалось в его намерении, — как и должно было случиться, — и вот он воротился домой, рассерженный и уничтоженный, стыдясь своих недавних желаний и чувств, ища, на ком сорвать сердце за свою
же слабость,и выбирая именно тех, кого наиболее подозревал в таких
же желаниях и чувствах.
— Без условий! Это невозможно; и не упрекай меня, Ваня, напрасно. Я об этом дни и ночи думала и думаю. После того как я их покинула, может быть, не было дня, чтоб я об этом не думала.
Да и сколько раз мы с тобой
же об этом говорили! Ведь ты знаешь сам,
что это невозможно!
—
Да дайте
же, дайте мне рассказать, — покрывал нас всех Алеша своим звонким голосом. — Они думают,
что все это, как и прежде…
что я с пустяками приехал… Я вам говорю,
что у меня самое интересное дело.
Да замолчите ли вы когда-нибудь!
—
Да хорошо уж;
чем же кончилось, как он-то решил? Вот
что главное. И какой ты болтун, Алеша…
А наконец (почему
же не сказать откровенно!), вот
что, Наташа,
да и вы тоже, Иван Петрович, я, может быть, действительно иногда очень, очень нерассудителен; ну,
да, положим даже (ведь иногда и это бывало), просто глуп.
—
Да почему
же… точно я какой-нибудь… Почему
же я не имею права вызвать Юлия Цезаря?
Что ему сделается? Вот смеется!
«С кем
же я-то теперь останусь, — говорила она, — с такой радостью
да сидя одна в четырех стенах?» Наконец я убедил ее отпустить меня, представив ей,
что Наташа теперь ждет меня не дождется.
—
Да что, кончилось благополучнейшим образом, и цель достигнута, понимаешь? Теперь
же мне некогда. На минутку зашел только уведомить,
что мне некогда и не до тебя;
да, кстати, узнать:
что, ты ее поместишь куда-нибудь или у себя держать хочешь? Потому это надо обдумать и решить.
— Друг мой, — сказал я, подходя к ней, — не сердись за это. Я потому запираю,
что может кто-нибудь прийти. Ты
же больная, пожалуй испугаешься.
Да и бог знает, кто еще придет; может быть, Бубнова вздумает прийти…
— А, так у него была и внучка! Ну, братец, чудак
же она! Как глядит, как глядит! Просто говорю: еще бы ты минут пять не пришел, я бы здесь не высидел. Насилу отперла и до сих пор ни слова; просто жутко с ней, на человеческое существо не похожа.
Да как она здесь очутилась? А, понимаю, верно, к деду пришла, не зная,
что он умер.
— Ваня, — отвечал он, — ты знаешь,
что я не позволяю никому в разговорах со мною касаться некоторых пунктов; но для теперешнего раза делаю исключение, потому
что ты своим ясным умом тотчас
же догадался,
что обойти этот пункт невозможно.
Да, у меня есть другая цель. Эта цель: спасти мою погибшую дочь и избавить ее от пагубного пути, на который ставят ее теперь последние обстоятельства.
— Помилуй, братец, помилуй! Ты меня просто сразил после этого!
Да как
же это он не примет? Нет, Ваня, ты просто какой-то поэт; именно, настоящий поэт!
Да что ж, по-твоему, неприлично,
что ль, со мной драться? Я не хуже его. Я старик, оскорбленный отец; ты — русский литератор, и потому лицо тоже почетное, можешь быть секундантом и… и… Я уж и не понимаю,
чего ж тебе еще надобно…
— Ах, боже мой!
Да ведь он сейчас
же будет здесь! Но то,
что вы мне сказали, меня до того поразило,
что я… признаюсь, я всего ожидал от него, но этого… этого!
— Позвольте, Наталья Николаевна, — продолжал он с достоинством, — соглашаюсь,
что я виноват, но только в том,
что уехал на другой день после нашего знакомства, так
что вы, при некоторой мнительности, которую я замечаю в вашем характере, уже успели изменить обо мне ваше мнение, тем более
что тому способствовали обстоятельства. Не уезжал бы я — вы бы меня узнали лучше,
да и Алеша не ветреничал бы под моим надзором. Сегодня
же вы услышите,
что я наговорю ему.
—
Да, Алеша, — продолжала она с тяжким чувством. — Теперь он прошел между нами и нарушил весь наш мир, на всю жизнь. Ты всегда в меня верил больше,
чем во всех; теперь
же он влил в твое сердце подозрение против меня, недоверие, ты винишь меня, он взял у меня половину твоего сердца. Черная кошкапробежала между нами.
— Ах, Алеша, так
что же! — сказала она. — Неужели ж ты вправду хочешь оставить это знакомство, чтоб меня успокоить. Ведь это по-детски. Во-первых, это невозможно, а во-вторых, ты просто будешь неблагороден перед Катей. Вы друзья; разве можно так грубо разрывать связи. Наконец, ты меня просто обижаешь, коли думаешь,
что я так тебя ревную. Поезжай, немедленно поезжай, я прошу тебя!
Да и отец твой успокоится.
Да зачем
же ты искал, коли знал,
что ищешь незаконно? — так мне все в глаза скажут.
—
Да, говорил, — отвечал смущенный Алеша, —
что ж тут такого? Он говорил со мной сегодня так ласково, так по-дружески, а ее все мне хвалил, так
что я даже удивился: она его так оскорбила, а он ее
же так хвалит.
— Мне сегодня очень весело! — вскричал он, — и, право, не знаю почему.
Да,
да, мой друг,
да! Я именно об этой особе и хотел говорить. Надо
же окончательно высказаться, договоритьсядо чего-нибудь, и надеюсь,
что в этот раз вы меня совершенно поймете. Давеча я с вами заговорил об этих деньгах и об этом колпаке-отце, шестидесятилетнем младенце… Ну! Не стоит теперь и поминать. Я ведь это такговорил! Ха-ха-ха, ведь вы литератор, должны
же были догадаться…
— Вот
что, молодой мой друг, — начал он, серьезно смотря на меня, — нам с вами эдак продолжать нельзя, а потому лучше уговоримся. Я, видите ли, намерен был вам кое-что высказать, ну, а вы уж должны быть так любезны, чтобы согласиться выслушать,
что бы я ни сказал. Я желаю говорить, как хочу и как мне нравится,
да по-настоящему так и надо. Ну, так как
же, молодой мой друг, будете вы терпеливы?
—
Да, доктор. Она действительно странная, но я все приписываю болезненному раздражению. Вчера она была очень послушна; сегодня
же, когда я ей подносил лекарство, она пихнула ложку как будто нечаянно, и все пролилось. Когда
же я хотел развести новый порошок, она вырвала у меня всю коробку и ударила ее об пол, а потом залилась слезами… Только, кажется, не оттого,
что ее заставляли принимать порошки, — прибавил я, подумав.
—
Да что ж?.. За
что же? Ведь я ей ничего такого не сделала.
—
Да почему
же, почему
же, Нелли, ты не хочешь у него жить;
что он, обижает тебя,
что ли? — спрашивала, заливаясь слезами, Александра Семеновна.
Что же касается до «публичного бесчестия», которым ему грозили, то князь просил Ихменева не беспокоиться об этом, потому
что никакого публичного бесчестия не будет,
да и быть не может;
что письмо его немедленно будет передано куда следует и
что предупрежденная полиция, наверно, в состоянии принять надлежащие меры к обеспечению порядка и спокойствия.
— Ну
да… конечно, за
что же; сейчас сама увижу; к
чему же и спрашивать?..
—
Чего же ты-то плачешь? — сказала ему Наташа, —
что разлучаешься со мной?
Да надолго ли? В июне приедешь?
— Вот уж это и нехорошо, моя милая,
что вы так горячитесь, — произнес он несколько дрожащим голосом от нетерпеливого наслаждения видеть поскорее эффект своей обиды, — вот уж это и нехорошо. Вам предлагают покровительство, а вы поднимаете носик… А того и не знаете,
что должны быть мне благодарны; уже давно мог бы я посадить вас в смирительный дом, как отец развращаемого вами молодого человека, которого вы обирали,
да ведь не сделал
же этого… хе, хе, хе, хе!
«Он вас не забудет никогда, — прибавляла Катя, —
да и не может забыть никогда, потому
что у него не такое сердце; любит он вас беспредельно, будет всегда любить, так
что если разлюбит вас хоть когда-нибудь, если хоть когда-нибудь перестанет тосковать при воспоминании о вас, то я сама разлюблю его за это тотчас
же…»
— Нет, Ваня, он не умер! — сказала она решительно, все выслушав и еще раз подумав. — Мамаша мне часто говорит о дедушке, и когда я вчера сказала ей: «
Да ведь дедушка умер», она очень огорчилась, заплакала и сказала мне,
что нет,
что мне нарочно так сказали, а
что он ходит теперь и милостыню просит, «так
же как мы с тобой прежде просили, — говорила мамаша, — и все ходит по тому месту, где мы с тобой его в первый раз встретили, когда я упала перед ним и Азорка узнал меня…»
—
Да, я помню, Алеша говорил о каком-то письме, которое его очень обрадовало, но это было очень недавно, всего каких-нибудь два месяца. Ну,
что ж дальше, дальше, как
же ты-то с князем?
Неточные совпадения
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно
да сядь ко мне». — // «
Что, Таня,
что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О
чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: //
Что знала, то забыла.
Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
«Ну,
что соседки?
Что Татьяна? //
Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи,
что за грудь! //
Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А то, мой друг, суди ты сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. //
Да вот… какой
же я болван! // Ты к ним на той неделе зван. —
Всё тот
же ль он иль усмирился? // Иль корчит так
же чудака? // Скажите,
чем он возвратился? //
Что нам представит он пока? //
Чем ныне явится? Мельмотом, // Космополитом, патриотом, // Гарольдом, квакером, ханжой, // Иль маской щегольнет иной, // Иль просто будет добрый малой, // Как вы
да я, как целый свет? // По крайней мере мой совет: // Отстать от моды обветшалой. // Довольно он морочил свет… // — Знаком он вам? — И
да и нет.
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? //
Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
— Я тут еще беды не вижу. // «
Да скука, вот беда, мой друг». // — Я модный свет ваш ненавижу; // Милее мне домашний круг, // Где я могу… — «Опять эклога! //
Да полно, милый, ради Бога. // Ну
что ж? ты едешь: очень жаль. // Ах, слушай, Ленский;
да нельзя ль // Увидеть мне Филлиду эту, // Предмет и мыслей, и пера, // И слез, и рифм et cetera?.. // Представь меня». — «Ты шутишь». — «Нету». // — Я рад. — «Когда
же?» — Хоть сейчас // Они с охотой примут нас.