Неточные совпадения
Путь же
взял он по направлению к Васильевскому острову через В—й проспект, как будто торопясь туда за делом, но, по обыкновению своему, шел, не замечая дороги, шепча про себя и даже говоря вслух
с собою,
чем очень удивлял прохожих.
«Двадцать копеек мои унес, — злобно проговорил Раскольников, оставшись один. — Ну пусть и
с того тоже
возьмет, да и отпустит
с ним девочку, тем и кончится… И
чего я ввязался тут помогать? Ну мне ль помогать? Имею ль я право помогать? Да пусть
их переглотают друг друга живьем, — мне-то
чего? И как я смел отдать эти двадцать копеек. Разве
они мои?»
«И
с чего взял я, — думал
он, сходя под ворота, —
с чего взял я,
что ее непременно в эту минуту не будет дома? Почему, почему, почему я так наверно это решил?»
Он был раздавлен, даже как-то унижен.
Ему хотелось смеяться над собою со злости… Тупая, зверская злоба закипела в
нем.
«А черт
возьми это все! — подумал
он вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось, черт
с ней и
с новою жизнию! Как это, господи, глупо!.. А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча
с сквернейшим Ильей Петровичем! А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на
них на всех, да и на то,
что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр
с золотыми серьгами и рассказывает целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и час! вникаешь? — работник красильщик, который и до этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку,
с золотыми сережками и
с камушками, и просил за
них под заклад два рубля, а на мой спрос: где
взял? — объявил,
что на панели поднял.
А на другой день прослышали мы,
что Алену Ивановну и сестрицу
их Лизавету Ивановну топором убили, а мы
их знавали-с, и
взяло меня тут сумление насчет серег, — потому известно нам было,
что покойница под вещи деньги давала.
— «Каким таким манером?» — «А таким самым манером,
что мазали мы этта
с Митреем весь день, до восьми часов, и уходить собирались, а Митрей
взял кисть да мне по роже краской и мазнул, мазнул, этта,
он меня в рожу краской, да и побег, а я за
ним.
— Так не верите? А об
чем вы без меня заговорили, когда я тогда из конторы вышел? А зачем меня поручик Порох допрашивал после обморока? Эй ты, — крикнул
он половому, вставая и
взяв фуражку, — сколько
с меня?
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте
взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота,
он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели, а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время.
Он шел и смотрел в землю. Вдруг как будто кто шепнул
ему что-то на ухо.
Он поднял голову и увидал,
что стоит у тогодома, у самых ворот.
С того вечера
он здесь не был и мимо не проходил.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо.
Он с большим любопытством
взял его. Но, прежде
чем развернуть,
он вдруг как-то
с удивлением посмотрел на Дунечку.
— Фу! перемешал! — хлопнул себя по лбу Порфирий. — Черт
возьми, у меня
с этим делом ум за разум заходит! — обратился
он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, — нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто
их, в восьмом часу, в квартире-то,
что мне и вообразись сейчас,
что вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
— Уйду-с, но одно только последнее слово! — проговорил
он, уже почти совсем не владея собою, — ваша мамаша, кажется, совершенно забыла,
что я решился вас
взять, так сказать, после городской молвы, разнесшейся по всему околотку насчет репутации вашей.
Напоминая теперь
с горечью Дуне о том,
что он решился
взять ее, несмотря на худую о ней молву, Петр Петрович говорил вполне искренно и даже чувствовал глубокое негодование против такой «черной неблагодарности».
Об издательской-то деятельности и мечтал Разумихин, уже два года работавший на других и недурно знавший три европейские языка, несмотря на то,
что дней шесть назад сказал было Раскольникову,
что в немецком «швах»,
с целью уговорить
его взять на себя половину переводной работы и три рубля задатку: и
он тогда соврал, и Раскольников знал,
что он врет.
—
Что? Бумажка? Так, так… не беспокойтесь, так точно-с, — проговорил, как бы спеша куда-то, Порфирий Петрович и, уже проговорив это,
взял бумагу и просмотрел ее. — Да, точно так-с. Больше ничего и не надо, — подтвердил
он тою же скороговоркой и положил бумагу на стол. Потом, через минуту, уже говоря о другом,
взял ее опять со стола и переложил к себе на бюро.
«Ошибка была еще, кроме того, и в том,
что я
им денег совсем не давал, — думал
он, грустно возвращаясь в каморку Лебезятникова, — и
с чего, черт
возьми, я так ожидовел?
Что же касается до Петра Петровича, то я всегда была в
нем уверена, — продолжала Катерина Ивановна Раскольникову, — и уж, конечно,
он не похож… — резко и громко и
с чрезвычайно строгим видом обратилась она к Амалии Ивановне, отчего та даже оробела, — не похож на тех ваших расфуфыренных шлепохвостниц, которых у папеньки в кухарки на кухню не
взяли бы, а покойник муж, уж конечно,
им бы честь сделал, принимая
их, и то разве только по неистощимой своей доброте.
Согласитесь сами,
что, припоминая ваше смущение, торопливость уйти и то,
что вы держали руки, некоторое время, на столе;
взяв, наконец, в соображение общественное положение ваше и сопряженные
с ним привычки, я, так сказать,
с ужасом, и даже против воли моей, принужден был остановиться на подозрении, — конечно, жестоком, но — справедливом-с!
И
что я скажу:
что убил, а денег
взять не посмел, под камень спрятал? — прибавил
он с едкою усмешкой.
Случилось так,
что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной матери, увидев, наконец, солдата, который хотел
их взять и куда-то вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать.
С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять
их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.
Он рассказал до последней черты весь процесс убийства: разъяснил тайну заклада(деревянной дощечки
с металлическою полоской), который оказался у убитой старухи в руках; рассказал подробно о том, как
взял у убитой ключи, описал эти ключи, описал укладку и
чем она была наполнена; даже исчислил некоторые из отдельных предметов, лежавших в ней; разъяснил загадку об убийстве Лизаветы; рассказал о том, как приходил и стучался Кох, а за
ним студент, передав все,
что они между собой говорили; как
он, преступник, сбежал потом
с лестницы и слышал визг Миколки и Митьки; как
он спрятался в пустой квартире, пришел домой, и в заключение указал камень во дворе, на Вознесенском проспекте, под воротами, под которым найдены были вещи и кошелек.
Неточные совпадения
Купец, который на рысаке был помешан, улыбался на это
с особенною, как говорится, охотою и, поглаживая бороду, говорил: «Попробуем, Алексей Иванович!» Даже все сидельцы [Сиделец — приказчик, продавец в лавке.] обыкновенно в это время, снявши шапки,
с удовольствием посматривали друг на друга и как будто бы хотели сказать: «Алексей Иванович хороший человек!» Словом,
он успел приобресть совершенную народность, и мнение купцов было такое,
что Алексей Иванович «хоть
оно и
возьмет, но зато уж никак тебя не выдаст».
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то,
что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра,
взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так
что Чичиков, вместе
с бумагами, получил даже и все теплое,
что нужно было для покрытия бренного
его тела.
— Маловато, барин, — сказала старуха, однако ж
взяла деньги
с благодарностию и еще побежала впопыхах отворять
им дверь. Она была не в убытке, потому
что запросила вчетверо против того,
что стоила водка.
— Да-с, — прибавил купец, — у Афанасия Васильевича при всех почтенных качествах непросветительности много. Если купец почтенный, так уж
он не купец,
он некоторым образом есть уже негоциант. Я уж тогда должен себе
взять и ложу в театре, и дочь уж я за простого полковника — нет-с, не выдам: я за генерала, иначе я ее не выдам.
Что мне полковник? Обед мне уж должен кондитер поставлять, а не то
что кухарка…
Герой наш, по обыкновению, сейчас вступил
с нею в разговор и расспросил, сама ли она держит трактир, или есть хозяин, и сколько дает доходу трактир, и
с ними ли живут сыновья, и
что старший сын холостой или женатый человек, и какую
взял жену,
с большим ли приданым или нет, и доволен ли был тесть, и не сердился ли,
что мало подарков получил на свадьбе, — словом, не пропустил ничего.