Неточные совпадения
—
Так вот-с…
и опять, по
такому же дельцу… —
продолжал Раскольников, немного смутившись
и удивляясь недоверчивости старухи.
«Это у злых
и старых вдовиц бывает
такая чистота», —
продолжал про себя Раскольников
и с любопытством покосился на ситцевую занавеску перед дверью во вторую крошечную комнатку, где стояли старухины постель
и комод
и куда он еще ни разу не заглядывал.
— Да что же это я! —
продолжал он, восклоняясь опять
и как бы в глубоком изумлении, — ведь я знал же, что я этого не вынесу,
так чего ж я до сих пор себя мучил? Ведь еще вчера, вчера, когда я пошел делать эту… пробу, ведь я вчера же понял совершенно, что не вытерплю… Чего ж я теперь-то? Чего ж я еще до сих пор сомневался? Ведь вчера же, сходя с лестницы, я сам сказал, что это подло, гадко, низко, низко… ведь меня от одной мысли наяву стошнило
и в ужас бросило…
Окончательным своим решением он
продолжал всего менее верить,
и когда пробил час, все вышло совсем не
так, а как-то нечаянно, даже почти неожиданно.
— Да уж не вставай, —
продолжала Настасья, разжалобясь
и видя, что он спускает с дивана ноги. — Болен,
так и не ходи: не сгорит. Что у те в руках-то?
–…
Так вот же тебе, почтеннейшая Лавиза Ивановна, мой последний сказ,
и уж это в последний раз, —
продолжал поручик.
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен
и три дня бредил, а теперь очнулся
и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент,
и теперь вот с ним нянчусь;
так вы нас не считайте
и не стесняйтесь, а
продолжайте, что вам там надо.
— О, он давно уже в памяти, с утра! —
продолжал Разумихин, фамильярность которого имела вид
такого неподдельного простодушия, что Петр Петрович подумал
и стал ободряться, может быть отчасти
и потому, что этот оборванец
и нахал успел-таки отрекомендоваться студентом.
Раскольников пошевелился
и хотел было что-то сказать; лицо его выразило некоторое волнение. Петр Петрович приостановился, выждал, но
так как ничего не последовало, то
и продолжал...
— Я люблю, —
продолжал Раскольников, но с
таким видом, как будто вовсе не об уличном пении говорил, — я люблю, как поют под шарманку в холодный, темный
и сырой осенний вечер, непременно в сырой, когда у всех прохожих бледно-зеленые
и больные лица; или, еще лучше, когда снег мокрый падает, совсем прямо, без ветру, знаете? а сквозь него фонари с газом блистают…
— Я тоже не знаю, чем его благодарить, —
продолжал Раскольников, вдруг нахмурясь
и потупясь. — Отклонив вопрос денежный, — вы извините, что я об этом упомянул (обратился он к Зосимову), я уж
и не знаю, чем это я заслужил от вас
такое особенное внимание? Просто не понимаю…
и…
и оно мне даже тяжело, потому что непонятно: я вам откровенно высказываю.
— Случилось это у них утром, —
продолжала, торопясь, Пульхерия Александровна. — После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб сейчас же после обеда
и ехать в город, потому что она всегда в
таких случаях в город ездила; кушала за обедом, говорят, с большим аппетитом…
Она больная
такая девочка была, —
продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь
и потупившись, — совсем хворая; нищим любила подавать
и о монастыре все мечтала,
и раз залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да… помню… очень помню.
— Извините, что
такими пустяками беспокоил, —
продолжал он, несколько сбившись, — вещи мои стоят всего пять рублей, но они мне особенно дороги, как память тех, от кого достались,
и, признаюсь, я, как узнал, очень испугался…
Я пришла тогда, —
продолжала она, плача, — а покойник
и говорит: «прочти мне, говорит, Соня, у меня голова что-то болит, прочти мне… вот книжка», — какая-то книжка у него, у Андрея Семеныча достал, у Лебезятникова, тут живет, он
такие смешные книжки всё доставал.
— Я вам одну вещь, батюшка Родион Романович, скажу про себя,
так сказать в объяснение характеристики, —
продолжал, суетясь по комнате, Порфирий Петрович
и по-прежнему как бы избегая встретиться глазами с своим гостем.
Ну,
так вот-с, продолжаю-с: остроумие, по-моему, великолепная вещь-с; это,
так сказать, краса природы
и утешение жизни,
и уж какие, кажется, фокусы может оно задавать,
так что где уж, кажется, иной раз угадать какому-нибудь бедненькому следователю, который притом
и сам своей фантазией увлечен, как
и всегда бывает, потому тоже ведь человек-c!
Позвано несколько человек — черт знает что
такое! —
продолжал Петр Петрович, расспрашивая
и наводя на этот разговор как бы с какою-то целию.
— Вот вы, наверно, думаете, как
и все, что я с ним слишком строга была, —
продолжала она, обращаясь к Раскольникову. — А ведь это не
так! Он меня уважал, он меня очень, очень уважал! Доброй души был человек!
И так его жалко становилось иной раз! Сидит, бывало, смотрит на меня из угла,
так жалко станет его, хотелось бы приласкать, а потом
и думаешь про себя: «приласкаешь, а он опять напьется», только строгостию сколько-нибудь
и удержать можно было.
— Я рассудил, что нам по откровенности теперь действовать лучше, —
продолжал Порфирий Петрович, немного откинув голову
и опустив глаза, как бы не желая более смущать своим взглядом свою прежнюю жертву
и как бы пренебрегая своими прежними приемами
и уловками, — да-с,
такие подозрения
и такие сцены продолжаться долго не могут.
— Я пришел вас уверить, что я вас всегда любил,
и теперь рад, что мы одни, рад даже, что Дунечки нет, —
продолжал он с тем же порывом, — я пришел вам сказать прямо, что хоть вы
и несчастны будете, но все-таки знайте, что сын ваш любит вас теперь больше себя
и что все, что вы думали про меня, что я жесток
и не люблю вас, все это была неправда. Вас я никогда не перестану любить… Ну
и довольно; мне казалось, что
так надо сделать
и этим начать…
Неточные совпадения
— Нет, не повалю, — отвечал Собакевич, — покойник был меня покрепче, —
и, вздохнувши,
продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть
и моя жизнь, что за жизнь?
так как-то себе…
— Как, губернатор разбойник? — сказал Чичиков
и совершенно не мог понять, как губернатор мог попасть в разбойники. — Признаюсь, этого я бы никак не подумал, —
продолжал он. — Но позвольте, однако же, заметить: поступки его совершенно не
такие, напротив, скорее даже мягкости в нем много. — Тут он привел в доказательство даже кошельки, вышитые его собственными руками,
и отозвался с похвалою об ласковом выражении лица его.
— Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, —
продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила
и даже не закупорила, каналья! Козявки
и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул,
и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.
—
И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок в целом хозяйстве! —
продолжал Плюшкин. — Да
и в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы в кабак… того
и гляди, пойдешь на старости лет по миру!
Дамы наперерыв принялись сообщать ему все события, рассказали о покупке мертвых душ, о намерении увезти губернаторскую дочку
и сбили его совершенно с толку,
так что сколько ни
продолжал он стоять на одном
и том же месте, хлопать левым глазом
и бить себя платком по бороде, сметая оттуда табак, но ничего решительно не мог понять.