Неточные совпадения
Раскольников не привык к толпе и, как уже сказано, бежал всякого общества, особенно в последнее время. Но теперь его вдруг что-то потянуло к людям. Что-то совершалось в нем как бы новое, и вместе
с тем ощутилась какая-то жажда людей. Он так устал от
целого месяца
этой сосредоточенной тоски своей и мрачного возбуждения, что хотя одну минуту хотелось ему вздохнуть в другом мире, хотя бы в каком бы то ни было, и, несмотря на всю грязь обстановки, он
с удовольствием оставался теперь в распивочной.
В
это время вошла
с улицы
целая партия пьяниц уже и без того пьяных, и раздались у входа звуки нанятой шарманки и детский надтреснутый семилетний голосок, певший «Хуторок».
Он всегда любил смотреть на
этих огромных ломовых коней, долгогривых,
с толстыми ногами, идущих спокойно, мерным шагом и везущих за собою какую-нибудь
целую гору, нисколько не надсаждаясь, как будто им
с возами даже легче, чем без возов.
Но бедный мальчик уже не помнит себя.
С криком пробивается он сквозь толпу к савраске, обхватывает ее мертвую, окровавленную морду и
целует ее,
целует ее в глаза, в губы… Потом вдруг вскакивает и в исступлении бросается
с своими кулачонками на Миколку. В
этот миг отец, уже долго гонявшийся за ним, схватывает его, наконец, и выносит из толпы.
Конечно, если бы даже
целые годы приходилось ему ждать удобного случая, то и тогда, имея замысел, нельзя было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху
этого замысла, как тот, который представлялся вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно было бы узнать накануне и наверно,
с большею точностию и
с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов и разыскиваний, что завтра, в таком-то часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение, будет дома одна-одинехонька.
— Нет, не брежу… — Раскольников встал
с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том, что
с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте, что всего менее расположен, в
эту минуту, сходиться лицом к лицу
с кем бы то ни было в
целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только что переступил порог Разумихина.
— Да, мошенник какой-то! Он и векселя тоже скупает. Промышленник. Да черт
с ним! Я ведь на что злюсь-то, понимаешь ты
это? На рутину их дряхлую, пошлейшую, закорузлую злюсь… А тут, в одном
этом деле,
целый новый путь открыть можно. По одним психологическим только данным можно показать, как на истинный след попадать должно. «У нас есть, дескать, факты!» Да ведь факты не всё; по крайней мере половина дела в том, как
с фактами обращаться умеешь!
Некто крестьянин Душкин, содержатель распивочной, напротив того самого дома, является в контору и приносит ювелирский футляр
с золотыми серьгами и рассказывает
целую повесть: «Прибежал-де ко мне повечеру, третьего дня, примерно в начале девятого, — день и час! вникаешь? — работник красильщик, который и до
этого ко мне на дню забегал, Миколай, и принес мне ефту коробку,
с золотыми сережками и
с камушками, и просил за них под заклад два рубля, а на мой спрос: где взял? — объявил, что на панели поднял.
— Умирать-то не след! — крикнула Катерина Ивановна и уже бросилась было растворить дверь, чтобы разразиться на них
целым громом, но столкнулась в дверях
с самою г-жой Липпевехзель, которая только что успела прослышать о несчастии и прибежала производить распорядок.
Это была чрезвычайно вздорная и беспорядочная немка.
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему доктора хорошего, лучшего,
целый консилиум… Одним словом,
с этого вечера Разумихин стал у них сыном и братом.
— Да-да-да! Не беспокойтесь! Время терпит, время терпит-с, — бормотал Порфирий Петрович, похаживая взад и вперед около стола, но как-то без всякой
цели, как бы кидаясь то к окну, то к бюро, то опять к столу, то избегая подозрительного взгляда Раскольникова, то вдруг сам останавливаясь на месте и глядя на него прямо в упор. Чрезвычайно странною казалась при
этом его маленькая, толстенькая и круглая фигурка, как будто мячик, катавшийся в разные стороны и тотчас отскакивавший от всех стен и углов.
— Еще не всё-с, — остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, — и мало вы меня знаете, любезнейшая Софья Семеновна, если подумали, что из-за
этой маловажной, касающейся одного меня причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе такую особу, как вы.
Цель у меня другая-с.
Похвальный лист
этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен
с тою
целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время».
— Дичь! — завопил взбешенный до ярости Лужин, — дичь вы все мелете, сударь. «Забыл, вспомнил, забыл» — что такое? Стало быть, я нарочно ей подложил? Для чего?
С какою
целью? Что общего у меня
с этой…
Все
это, как вы понимаете,
с целью поссорить меня
с матерью и сестрой, внушив им, что я расточаю,
с неблагородными
целями, их последние деньги, которыми они мне помогают.
Впрочем, в
эти два-три дня после смерти Катерины Ивановны он уже раза два встречался
с Свидригайловым, всегда почти в квартире у Сони, куда он заходил как-то без
цели, но всегда почти на минуту.
(Раскольникову несколько раз в
эти дни мелькалась и вспоминалась клочками вся
эта сцена
с Порфирием; в
целом он бы не мог вынести воспоминания.)
— Вы сами же вызывали сейчас на откровенность, а на первый же вопрос и отказываетесь отвечать, — заметил Свидригайлов
с улыбкой. — Вам все кажется, что у меня какие-то
цели, а потому и глядите на меня подозрительно. Что ж,
это совершенно понятно в вашем положении. Но как я ни желаю сойтись
с вами, я все-таки не возьму на себя труда разуверять вас в противном. Ей-богу, игра не стоит свеч, да и говорить-то
с вами я ни о чем таком особенном не намеревался.
Ушли все на минуту, мы
с нею как есть одни остались, вдруг бросается мне на шею (сама в первый раз), обнимает меня обеими ручонками,
целует и клянется, что она будет мне послушною, верною и доброю женой, что она сделает меня счастливым, что она употребит всю жизнь, всякую минуту своей жизни, всем, всем пожертвует, а за все
это желает иметь от меня только одно мое уважение и более мне, говорит, «ничего, ничего не надо, никаких подарков!» Согласитесь сами, что выслушать подобное признание наедине от такого шестнадцатилетнего ангельчика
с краскою девичьего стыда и со слезинками энтузиазма в глазах, — согласитесь сами, оно довольно заманчиво.
Оно тоже, конечно, обидно для молодого человека
с достоинствами и
с самолюбием непомерным знать, что были бы, например, всего только тысячи три, и вся карьера, все будущее в его жизненной
цели формируется иначе, а между тем нет
этих трех тысяч.
Да, он был рад, он был очень рад, что никого не было, что они были наедине
с матерью. Как бы за все
это ужасное время разом размягчилось его сердце. Он упал перед нею, он ноги ей
целовал, и оба, обнявшись, плакали. И она не удивлялась и не расспрашивала на
этот раз. Она уже давно понимала, что
с сыном что-то ужасное происходит, а теперь приспела какая-то страшная для него минута.
Он подошел к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой кости.
Это был портрет хозяйкиной дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела идти в монастырь.
С минуту он всматривался в
это выразительное и болезненное личико,
поцеловал портрет и передал Дунечке.
Он стал на колени среди площади, поклонился до земли и
поцеловал эту грязную землю
с наслаждением и счастием. Он встал и поклонился в другой раз.
В
этот же вечер сговорилась она
с Разумихиным, что именно отвечать матери на ее расспросы о брате, и даже выдумала вместе
с ним, для матери,
целую историю об отъезде Раскольникова куда-то далеко, на границу России, по одному частному поручению, которое доставит ему, наконец, и деньги и известность.