Неточные совпадения
Сонечка, голубка моя, только
деньгами способствовала, а самой, говорит, мне теперь, до времени, у вас часто бывать неприлично, так разве
в сумерки, чтобы никто
не видал.
— А! — закричала она
в исступлении, — воротился! Колодник! Изверг!.. А где
деньги? Что у тебя
в кармане, показывай! И платье
не то! Где твое платье? где
деньги? говори!..
И она бросилась его обыскивать. Мармеладов тотчас же послушно и покорно развел руки
в обе стороны, чтобы тем облегчить карманный обыск.
Денег не было ни копейки.
Старуха же уже сделала свое завещание, что известно было самой Лизавете, которой по завещанию
не доставалось ни гроша, кроме движимости, стульев и прочего;
деньги же все назначались
в один монастырь
в Н—й губернии, на вечный помин души.
Правда, он и
не рассчитывал на вещи; он думал, что будут одни только
деньги, а потому и
не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь чему я рад? — думал он. — Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!»
В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти
в лохмотьях, накрылся им, и сон и бред опять разом охватили его. Он забылся.
— Да што! — с благородною небрежностию проговорил Илья Петрович (и даже
не што, а как-то «Да-а шта-а!»), переходя с какими-то бумагами к другому столу и картинно передергивая с каждым шагом плечами, куда шаг, туда и плечо, — вот-с, извольте видеть: господин сочинитель, то бишь студент, бывший то есть,
денег не платит, векселей надавал, квартиру
не очищает, беспрерывные на них поступают жалобы, а изволили
в претензию войти, что я папироску при них закурил!
— Это денег-то
не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель!
Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает
в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это и наяву бывает… Вы человек рассудительный, и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он и подпишет. Принимайтесь-ка…
«Долго же
не отвяжутся!» — думал он. — Из каких
денег это все куплено? — спросил он наконец, глядя
в стену.
— Я бы вот как сделал: я бы взял
деньги и вещи и, как ушел бы оттуда, тотчас,
не заходя никуда, пошел бы куда-нибудь, где место глухое и только заборы одни, и почти нет никого, — огород какой-нибудь или
в этом роде.
Я
деньги отдал вчера вдове, чахоточной и убитой, и
не «под предлогом похорон», а прямо на похороны, и
не в руки дочери — девицы, как он пишет, «отъявленного поведения» (и которую я вчера
в первый раз
в жизни видел), а именно вдове.
— То-то и дело, что я,
в настоящую минуту, — как можно больше постарался законфузиться Раскольников, —
не совсем при
деньгах… и даже такой мелочи
не могу… я, вот видите ли, желал бы теперь только заявить, что эти вещи мои, но что когда будут
деньги…
— Надоели они мне очень вчера, — обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня
не сыскали, и
денег кучу с собой захватил. Вон господин Заметов видел деньги-то. А что, господин Заметов, умен я был вчера али
в бреду, разрешите-ка спор!
Правда, все это было темно, донос был от другой же немки, отъявленной женщины и
не имевшей доверия; наконец,
в сущности, и доноса
не было благодаря стараниям и
деньгам Марфы Петровны; все ограничилось слухом.
— Вы написали, — резко проговорил Раскольников,
не оборачиваясь к Лужину, — что я вчера отдал
деньги не вдове раздавленного, как это действительно было, а его дочери (которой до вчерашнего дня никогда
не видал). Вы написали это, чтобы поссорить меня с родными, и для того прибавили,
в гнусных выражениях, о поведении девушки, которой вы
не знаете. Все это сплетня и низость.
— Извините, сударь, — дрожа со злости, ответил Лужин, —
в письме моем я распространился о ваших качествах и поступках единственно
в исполнении тем самым просьбы вашей сестрицы и мамаши описать им: как я вас нашел и какое вы на меня произвели впечатление? Что же касается до означенного
в письме моем, то найдите хоть строчку несправедливую, то есть что вы
не истратили
денег и что
в семействе том, хотя бы и несчастном,
не находилось недостойных лиц?
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира,
в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами
не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу
деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с своею слабенькою-то силой,
в комнату втащила, запыхалась, так и упала на постель; а то мы
в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке и Лене купить, потому у них все развалились, только у нас денег-то и недостало по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть, вы
не знаете…
«Ошибка была еще, кроме того, и
в том, что я им
денег совсем
не давал, — думал он, грустно возвращаясь
в каморку Лебезятникова, — и с чего, черт возьми, я так ожидовел?
Серые и радужные кредитки,
не убранные со стола, опять замелькали
в ее глазах, но она быстро отвела от них лицо и подняла его на Петра Петровича: ей вдруг показалось ужасно неприличным, особенно ей, глядеть на чужие
деньги.
Третьего дня я еще и
не знал, что он здесь стоит
в нумерах, у вас, Андрей Семенович, и что, стало быть,
в тот же самый день, как мы поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я передал,
в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его Катерине Ивановне несколько
денег на похороны.
Он тотчас же написал моей матери записку и уведомил ее, что я отдал все
деньги не Катерине Ивановне, а Софье Семеновне, и при этом
в самых подлых выражениях упомянул о… о характере Софьи Семеновны, то есть намекнул на характер отношений моих к Софье Семеновне.
Вчера вечером, при матери и сестре, и
в его присутствии, я восстановил истину, доказав, что передал
деньги Катерине Ивановне на похороны, а
не Софье Семеновне, и что с Софьей Семеновной третьего дня я еще и знаком даже
не был и даже
в лицо еще ее
не видал.
— Нет, Соня, — торопливо прервал он, — эти
деньги были
не те, успокойся! Эти
деньги мне мать прислала, через одного купца, и получил я их больной,
в тот же день как и отдал… Разумихин видел… он же и получал за меня… эти
деньги мои, мои собственные, настоящие мои.
— Ате
деньги… я, впрочем, даже и
не знаю, были ли там и деньги-то, — прибавил он тихо и как бы
в раздумье, — я снял у ней тогда кошелек с шеи, замшевый… полный, тугой такой кошелек… да я
не посмотрел на него;
не успел, должно быть… Ну, а вещи, какие-то все запонки да цепочки, — я все эти вещи и кошелек на чужом одном дворе, на
В — м проспекте под камень схоронил, на другое же утро… Все там и теперь лежит…
—
Не знаю… я еще
не решил — возьму или
не возьму эти
деньги, — промолвил он, опять как бы
в раздумье, и вдруг, опомнившись, быстро и коротко усмехнулся. — Эх, какую я глупость сейчас сморозил, а?
— Штука
в том: я задал себе один раз такой вопрос: что, если бы, например, на моем месте случился Наполеон и
не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней
деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода
не было?
Ну… ну, вот я и решил, завладев старухиными
деньгами, употребить их на мои первые годы,
не мучая мать, на обеспечение себя
в университете, на первые шаги после университета, — и сделать все это широко, радикально, так чтоб уж совершенно всю новую карьеру устроить и на новую, независимую дорогу стать…
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти
деньги у меня лишние. Ну, а просто, по человечеству,
не допускаете, что ль? Ведь
не «вошь» же была она (он ткнул пальцем
в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли,
в самом деле, жить и делать мерзости, или ей умирать?». И
не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…».
Рассчитывая, что Авдотья Романовна,
в сущности, ведь нищая (ах, извините, я
не то хотел… но ведь
не все ли равно, если выражается то же понятие?), одним словом, живет трудами рук своих, что у ней на содержании и мать и вы (ах, черт, опять морщитесь…), я и решился предложить ей все мои
деньги (тысяч до тридцати я мог и тогда осуществить) с тем, чтоб она бежала со мной хоть сюда,
в Петербург.
Я тотчас мое место наметил, подсел к матери и начинаю о том, что я тоже приезжий, что какие всё тут невежи, что они
не умеют отличать истинных достоинств и питать достодолжного уважения; дал знать, что у меня
денег много; пригласил довезти
в своей карете; довез домой, познакомился (
в какой-то каморке от жильцов стоят, только что приехали).
Мне объявили, что мое знакомство и она, и дочь ее могут принимать
не иначе как за честь; узнаю, что у них ни кола ни двора, а приехали хлопотать о чем-то
в каком-то присутствии; предлагаю услуги,
деньги; узнаю, что они ошибкой поехали на вечер, думая, что действительно танцевать там учат; предлагаю способствовать с своей стороны воспитанию молодой девицы, французскому языку и танцам.
Затем, сунув
деньги в карман, он хотел было переменить на себе платье, но, посмотрев
в окно и прислушавшись к грозе и дождю, махнул рукой, взял шляпу и вышел,
не заперев квартиры.
— А эти
деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь
в них
не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю,
не сочтите неблагодарностью: если вы такие благодетельные, то эти деньги-с…
А главное, об этом ни слова никому
не говорить, потому что бог знает еще что из этого выйдет, а
деньги поскорее под замок, и, уж конечно, самое лучшее во всем этом, что Федосья просидела
в кухне, а главное, отнюдь, отнюдь, отнюдь
не надо сообщать ничего этой пройдохе Ресслих и прочее и прочее.
— Ну да, недавно приехал, жены лишился, человек поведения забубенного, и вдруг застрелился, и так скандально, что представить нельзя… оставил
в своей записной книжке несколько слов, что он умирает
в здравом рассудке и просит никого
не винить
в его смерти. Этот
деньги, говорят, имел. Вы как же изволите знать?
То, собственно, обстоятельство, что он ни разу
не открыл кошелька и
не знал даже, сколько именно
в нем лежит
денег, показалось невероятным (
в кошельке оказалось триста семнадцать рублей серебром и три двугривенных; от долгого лежанья под камнем некоторые верхние, самые крупные, бумажки чрезвычайно попортились).