Неточные совпадения
«Я, конечно, говорит, Семен Захарыч, помня ваши заслуги,
и хотя
вы и придерживались этой легкомысленной слабости, но как уж
вы теперь обещаетесь,
и что сверх того без
вас у
нас худо пошло (слышите, слышите!), то
и надеюсь, говорит, теперь на ваше благородное слово», то есть все это, я
вам скажу, взяла да
и выдумала,
и не то чтоб из легкомыслия, для одной похвальбы-с!
И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет
и нам: «Выходите, скажет,
и вы!
И скажет: «Свиньи
вы! образа звериного
и печати его; но приидите
и вы!»
И возглаголят премудрые, возглаголят разумные: «Господи! почто сих приемлеши?»
И скажет: «Потому их приемлю, премудрые, потому приемлю, разумные, что ни единый из сих сам не считал себя достойным сего…»
И прострет к
нам руце свои,
и мы припадем…
и заплачем…
и всё поймем!
— Да
вы на сей раз Алене Ивановне ничего не говорите-с, — перебил муж, — вот мой совет-с, а зайдите к
нам не просясь. Оно дело выгодное-с. Потом
и сестрица сами могут сообразить.
— Да
и вы в присутствии, — вскрикнул Раскольников, — а кроме того, что кричите, папиросу курите, стало быть, всем
нам манкируете. — Проговорив это, Раскольников почувствовал невыразимое наслаждение.
— Это уж не наше дело. А к
нам вот поступило ко взысканию просроченное
и законно протестованное заемное письмо в сто пятнадцать рублей, выданное
вами вдове, коллежской асессорше Зарницыной, назад тому девять месяцев, а от вдовы Зарницыной перешедшее уплатою к надворному советнику Чебарову,
мы и приглашаем
вас посему к отзыву.
— Все эти чувствительные подробности, милостисдарь, до
нас не касаются, — нагло отрезал Илья Петрович, —
вы должны дать отзыв
и обязательство, а что
вы там изволили быть влюблены
и все эти трагические места, до этого
нам совсем дела нет.
— Это денег-то не надо! Ну, это, брат, врешь, я свидетель! Не беспокойтесь, пожалуйста, это он только так… опять вояжирует. [Вояжирует — здесь: грезит, блуждает в царстве снов (от фр. voyager — путешествовать).] С ним, впрочем, это
и наяву бывает…
Вы человек рассудительный,
и мы будем его руководить, то есть попросту его руку водить, он
и подпишет. Принимайтесь-ка…
— А я за тебя только одну! Остри еще! Заметов еще мальчишка, я еще волосенки ему надеру, потому что его надо привлекать, а не отталкивать. Тем, что оттолкнешь человека, — не исправишь, тем паче мальчишку. С мальчишкой вдвое осторожнее надо. Эх
вы, тупицы прогрессивные, ничего-то не понимаете! Человека не уважаете, себя обижаете… А коли хочешь знать, так у
нас, пожалуй,
и дело одно общее завязалось.
—
Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен
и три дня бредил, а теперь очнулся
и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент,
и теперь вот с ним нянчусь; так
вы нас не считайте
и не стесняйтесь, а продолжайте, что
вам там надо.
— Ты не поверишь, ты
и вообразить себе не можешь, Поленька, — говорила она, ходя по комнате, — до какой степени
мы весело
и пышно жили в доме у папеньки
и как этот пьяница погубил меня
и вас всех погубит!
Папаша был статский полковник
и уже почти губернатор; ему только оставался всего один какой-нибудь шаг, так что все к нему ездили
и говорили: «
Мы вас уж так
и считаем, Иван Михайлыч, за нашего губернатора».
— Не понимаете
вы меня! — раздражительно крикнула Катерина Ивановна, махнув рукой. — Да
и за что вознаграждать-то? Ведь он сам, пьяный, под лошадей полез! Каких доходов? От него не доходы, а только мука была. Ведь он, пьяница, все пропивал.
Нас обкрадывал да в кабак носил, ихнюю да мою жизнь в кабаке извел!
И слава богу, что помирает! Убытку меньше!
С этого вечера, когда я узнал, как он всем
вам был предан
и как особенно
вас, Катерина Ивановна, уважал
и любил, несмотря на свою несчастную слабость, с этого вечера
мы и стали друзьями…
—
И всё дело испортите! — тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, — выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь
вам, — продолжал он полушепотом, уж на лестнице, — что давеча
нас, меня
и доктора, чуть не прибил! Понимаете
вы это! Самого доктора!
И тот уступил, чтобы не раздражать,
и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся
и улизнул.
И теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь
и сделает над собой…
— Успокойтесь, маменька, — отвечала Дуня, снимая с себя шляпку
и мантильку, —
нам сам бог послал этого господина, хоть он
и прямо с какой-то попойки. На него можно положиться, уверяю
вас.
И все, что он уже сделал для брата…
То, что пишет Петр Петрович в этом письме…
и что
мы предполагали с тобой, — может быть, неправда, но
вы вообразить не можете, Дмитрий Прокофьич, как он фантастичен
и, как бы это сказать, капризен.
— Он был не в себе вчера, — задумчиво проговорил Разумихин. — Если бы
вы знали, что он там натворил вчера в трактире, хоть
и умно… гм! О каком-то покойнике
и о какой-то девице он действительно мне что-то говорил вчера, когда
мы шли домой, но я не понял ни слова… А впрочем,
и я сам вчера…
— Вот
и вас… точно из-за тысячи верст на
вас смотрю… Да
и черт знает, зачем
мы об этом говорим!
И к чему расспрашивать? — прибавил он с досадой
и замолчал, кусая себе ногти
и вновь задумываясь.
— Я
и вас тоже прошу быть у
нас в восемь часов, — обратилась она к Разумихину. — Маменька, я их тоже приглашаю.
— Да-с, закуску; она
вас очень велела благодарить, что
вы вчера помогли
нам… без
вас совсем бы нечем похоронить. —
И губы
и подбородок ее вдруг запрыгали, но она скрепилась
и удержалась, поскорей опять опустив глаза в землю.
— Гроб ведь простой будет-с…
и все будет просто, так что недорого…
мы давеча с Катериной Ивановной все рассчитали, так что
и останется, чтобы помянуть… а Катерине Ивановне очень хочется, чтобы так было. Ведь нельзя же-с… ей утешение… она такая, ведь
вы знаете…
—
Вы нам все вчера отдали! — проговорила вдруг в ответ Сонечка, каким-то сильным
и скорым шепотом, вдруг опять сильно потупившись. Губы
и подбородок ее опять запрыгали. Она давно уже поражена была бедною обстановкой Раскольникова,
и теперь слова эти вдруг вырвались сами собой. Последовало молчание. Глаза Дунечки как-то прояснели, а Пульхерия Александровна даже приветливо посмотрела на Соню.
— Опять говорю
вам, маменька, он еще очень болен. Неужели
вы не видите? Может быть, страдая по
нас,
и расстроил себя. Надо быть снисходительным,
и многое, многое можно простить.
— А вот ты не была снисходительна! — горячо
и ревниво перебила тотчас же Пульхерия Александровна. — Знаешь, Дуня, смотрела я на
вас обоих, совершенный ты его портрет,
и не столько лицом, сколько душою: оба
вы меланхолики, оба угрюмые
и вспыльчивые, оба высокомерные
и оба великодушные… Ведь не может быть, чтоб он эгоист был, Дунечка? а?.. А как подумаю, что у
нас вечером будет сегодня, так все сердце
и отнимется!
— А может, я где-нибудь клад нашел, а ты не знаешь? Вот я вчера
и расщедрился… Вон господин Заметов знает, что я клад нашел!..
Вы извините, пожалуйста, — обратился он со вздрагивающими губами к Порфирию, — что
мы вас пустяшным таким перебором полчаса беспокоим. Надоели ведь, а?
—
Вы уж уходите! — ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку. — Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте
и сомнения. Так-таки
и напишите, как я
вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра. Я буду там часов этак в одиннадцать, наверно. Все
и устроим… поговорим…
Вы же, как один из последних, там бывших, может, что-нибудь
и сказать бы
нам могли… — прибавил он с добродушнейшим видом.
— Фу! перемешал! — хлопнул себя по лбу Порфирий. — Черт возьми, у меня с этим делом ум за разум заходит! — обратился он, как бы даже извиняясь, к Раскольникову, —
нам ведь так бы важно узнать, не видал ли кто их, в восьмом часу, в квартире-то, что мне
и вообразись сейчас, что
вы тоже могли бы сказать… совсем перемешал!
А кстати: не припомните ли
вы, Родион Романович, как несколько лет тому назад, еще во времена благодетельной гласности, осрамили у
нас всенародно
и вселитературно одного дворянина — забыл фамилию! — вот еще немку-то отхлестал в вагоне, помните?
Да
и вообще у
нас в русском обществе, самые лучшие манеры у тех, которые биты бывали, — заметили
вы это?
— Нет,
вы вот что сообразите, — закричал он, — назад тому полчаса
мы друг друга еще
и не видывали, считаемся врагами, между
нами нерешенное дело есть;
мы дело-то бросили
и эвона в какую литературу заехали! Ну, не правду я сказал, что
мы одного поля ягоды?
Вы говорите: «или
вы, или он?», стало быть, тем самым показываете мне, как немного я для
вас значу… я не могу допустить этого при отношениях
и… обязательствах, существующих между
нами.
— Чтой-то
вы уж совсем
нас во власть свою берете, Петр Петрович. Дуня
вам рассказала причину, почему не исполнено ваше желание: она хорошие намерения имела. Да
и пишете
вы мне, точно приказываете. Неужели ж
нам каждое желание ваше за приказание считать? А я так
вам напротив скажу, что
вам следует теперь к
нам быть особенно деликатным
и снисходительным, потому что
мы все бросили
и,
вам доверясь, сюда приехали, а стало быть,
и без того уж почти в вашей власти состоим.
— Какое право
вы имеете так говорить с ней! — горячо вступилась Пульхерия Александровна, — чем
вы можете протестовать?
И какие это ваши права? Ну, отдам я
вам, такому, мою Дуню? Подите, оставьте
нас совсем!
Мы сами виноваты, что на несправедливое дело пошли, а всех больше я…
— В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш
вы говорите? Да ведь
вам его кондуктор задаром перевез. Господи,
мы же
вас и связали! Да
вы опомнитесь, Петр Петрович, это
вы нас по рукам
и по ногам связали, а не
мы вас!
Затем
вы дадите другую тысячу, из ваших трех,
и вот
и довольно на первый случай, вот
мы и соединимся.
— Я хотел сказать… идя сюда… я хотел сказать
вам, маменька…
и тебе, Дуня, что
нам лучше бы на некоторое время разойтись.
А потом опять утешится, на
вас она все надеется: говорит, что
вы теперь ей помощник
и что она где-нибудь немного денег займет
и поедет в свой город, со мною,
и пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей,
и начнется у
нас совсем новая, прекрасная жизнь,
и целует меня, обнимает, утешает,
и ведь так верит! так верит фантазиям-то!
А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит, корыто сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так
и упала на постель; а то
мы в ряды еще с ней утром ходили, башмачки Полечке
и Лене купить, потому у них все развалились, только у
нас денег-то
и недостало по расчету, очень много недостало, а она такие миленькие ботиночки выбрала, потому у ней вкус есть,
вы не знаете…
— Я, знаете, человек холостой, этак несветский
и неизвестный,
и к тому же законченный человек, закоченелый человек-с, в семя пошел
и…
и…
и заметили ль
вы, Родион Романович, что у
нас, то есть у
нас в России-с,
и всего более в наших петербургских кружках, если два умные человека, не слишком еще между собою знакомые, но, так сказать, взаимно друг друга уважающие, вот как
мы теперь с вами-с, сойдутся вместе, то целых полчаса никак не могут найти темы для разговора, — коченеют друг перед другом, сидят
и взаимно конфузятся.
— Эк ведь комиссия! Ну, уж комиссия же с
вами, — вскричал Порфирий с совершенно веселым, лукавым
и нисколько не встревоженным видом. — Да
и к чему
вам знать, к чему
вам так много знать, коли
вас еще
и не начинали беспокоить нисколько! Ведь
вы как ребенок: дай да подай огонь в руки!
И зачем
вы так беспокоитесь? Зачем сами-то
вы так к
нам напрашиваетесь, из каких причин? А? хе-хе-хе!
— Обидно стало. Как
вы изволили тогда приходить, может, во хмелю,
и дворников в квартал звали,
и про кровь спрашивали, обидно мне стало, что втуне оставили
и за пьяного
вас почли.
И так обидно, что сна решился. А запомнивши адрес,
мы вчера сюда приходили
и спрашивали…
— Ну, так я
вас особенно попрошу остаться здесь, с
нами,
и не оставлять меня наедине с этой… девицей. Дело пустяшное, а выведут бог знает что. Я не хочу, чтобы Раскольников там передал… Понимаете, про что я говорю?
И заметили ль
вы, Родион Романович, раз навсегда, что все эти петербургские иностранцы, то есть, главное, немцы, которые к
нам откудова-то приезжают, все глупее
нас!
Если каким бы то ни было образом
вы знаете
и укажете
нам, где он теперь находится, то, уверяю
вас честным словом
и беру всех в свидетели, что дело тем только
и кончится.
Третьего дня я еще
и не знал, что он здесь стоит в нумерах, у
вас, Андрей Семенович,
и что, стало быть, в тот же самый день, как
мы поссорились, то есть третьего же дня, он был свидетелем того, как я передал, в качестве приятеля покойного господина Мармеладова, супруге его Катерине Ивановне несколько денег на похороны.
— Так, так, это так! — в восторге подтверждал Лебезятников. — Это должно быть так, потому что он именно спрашивал меня, как только вошла к
нам в комнату Софья Семеновна, «тут ли
вы? Не видал ли я
вас в числе гостей Катерины Ивановны?» Он отозвал меня для этого к окну
и там потихоньку спросил. Стало быть, ему непременно надо было, чтобы тут были
вы! Это так, это все так!
— Я к
вам, Софья Семеновна. Извините… Я так
и думал, что
вас застану, — обратился он вдруг к Раскольникову, — то есть я ничего не думал… в этом роде… но я именно думал… Там у
нас Катерина Ивановна с ума сошла, — отрезал он вдруг Соне, бросив Раскольникова.
— Вообразите, я был у
вас, ищу
вас. Вообразите, она исполнила свое намерение
и детей увела!
Мы с Софьей Семеновной насилу их отыскали. Сама бьет в сковороду, детей заставляет плясать. Дети плачут. Останавливаются на перекрестках
и у лавочек. За ними глупый народ бежит. Пойдемте.
Иначе как же отличить, что
вы благородного семейства, воспитанные дети
и вовсе не так, как все шарманщики; не «Петрушку» же
мы какого-нибудь представляем на улицах, а споем благородный романс…