Неточные совпадения
«
Если действительно все
это дело сделано было сознательно, а не по-дурацки,
если у тебя действительно была определенная и твердая цель, то каким же образом ты до сих пор даже и не заглянул в кошелек и не знаешь, что тебе досталось, из-за чего все муки принял и на
такое подлое, гадкое, низкое дело сознательно шел? Да ведь ты в воду его хотел сейчас бросить, кошелек-то, вместе со всеми вещами, которых ты тоже еще не видал…
Это как же?»
Но, стало быть, и к нему сейчас придут,
если так, «потому что… верно, все
это из того же… из-за вчерашнего…
Нынче летний сезон, я и покупку летнюю сделал, потому к осени сезон и без того более теплой материи потребует,
так придется ж бросать… тем более что все
это тогда уж успеет само разрушиться,
если не от усилившейся роскоши,
так от внутренних неустройств.
«Где
это, — подумал Раскольников, идя далее, — где
это я читал, как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что
если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на
такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, — а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться
так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше
так жить, чем сейчас умирать!
Во-первых, ты втрое его умнее, во-вторых,
если ты не помешанный,
так тебе наплевать на то, что у него
такая дичь в голове, а в-третьих,
этот кусок мяса, и по специальности своей — хирург, помешался теперь на душевных болезнях, а насчет тебя повернул его окончательно сегодняшний разговор твой с Заметовым.
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, —
так как он, Зосимов, особенно следит теперь за
этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «
если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
И, однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а
если б и было, он, быть может, и не надел бы его, — «
так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на
этот счет он был особенно чистоплотен.
Он робко глянул на Авдотью Романовну: но и в
этом надменном лице было в
эту минуту
такое выражение признательности и дружества,
такое полное и неожиданное им уважение (вместо насмешливых-то взглядов и невольного, худо скрываемого презрения!), что ему уж, право, было бы легче,
если бы встретили бранью, а то уж слишком стало конфузливо.
—
Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы
это вам сказать, то есть лучше сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли он
такой раздражительный? Какие у него желания и,
так сказать, мечты,
если можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
Если же я
так поносил его вчера, то
это потому, что вчера я был грязно пьян и еще… безумен; да, безумен, без головы, сошел с ума, совершенно… и сегодня стыжусь того!..
— А я
так даже подивился на него сегодня, — начал Зосимов, очень обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку разговора с своим больным. — Дня через три-четыре,
если так пойдет, совсем будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два… али, пожалуй, и три? Ведь
это издалека началось да подготовлялось… а? Сознаётесь теперь, что, может, и сами виноваты были? — прибавил он с осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем
этом есть ошибка с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем
это не
так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада,
если удастся быть полезною родным, но в моей решимости
это не самое главное побуждение…
—
Это уж, конечно, не мне решать, а, во-первых, вам,
если такое требование Петра Петровича вас не обижает, а во-вторых — Дуне,
если она тоже не обижается. А я сделаю, как вам лучше, — прибавил он сухо.
По-моему,
если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия, вследствие каких-нибудь комбинаций, никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и
так далее человек, мешавших бы
этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан… устранить
этих десять или сто человек, чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству.
— Ну, по крайней мере, с
этой стороны вы меня хоть несколько успокоили; но вот ведь опять беда-с: скажите, пожалуйста, много ли
таких людей, которые других-то резать право имеют, «необыкновенных-то»
этих? Я, конечно, готов преклониться, но ведь согласитесь, жутко-с,
если уж очень-то много их будет, а?
— Но напротив же, напротив!
Если б у них была
эта безмозглая мысль,
так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты, чтобы потом поймать… А теперь —
это нагло и неосторожно!
—
Так что ж?
Так что ж? — повторял Свидригайлов, смеясь нараспашку, — ведь
это bonne guerre, [добрая война (фр.).] что называется, и самая позволительная хитрость!.. Но все-таки вы меня перебили;
так или этак, подтверждаю опять: никаких неприятностей не было бы,
если бы не случай в саду. Марфа Петровна…
— Да ведь я ничьим мнением особенно не интересуюсь, — сухо и как бы даже с оттенком высокомерия ответил Свидригайлов, — а потому отчего же и не побывать пошляком, когда
это платье в нашем климате
так удобно носить и… и особенно,
если к тому и натуральную склонность имеешь, — прибавил он, опять засмеявшись.
— Ну, а что,
если так рассудить (вот помогите-ка): «Привидения —
это,
так сказать, клочки и отрывки других миров, их начало.
— То есть вы
этим выражаете, что я хлопочу в свой карман. Не беспокойтесь, Родион Романович,
если б я хлопотал в свою выгоду, то не стал бы
так прямо высказываться, не дурак же ведь я совсем. На
этот счет открою вам одну психологическую странность. Давеча я, оправдывая свою любовь к Авдотье Романовне, говорил, что был сам жертвой. Ну
так знайте же, что никакой я теперь любви не ощущаю, н-никакой,
так что мне самому даже странно
это, потому что я ведь действительно нечто ощущал…
Притом
этот человек не любил неизвестности, а тут надо было разъяснить:
если так явно нарушено его приказание, значит, что-нибудь да есть, а стало быть, лучше наперед узнать; наказать же всегда будет время, да и в его руках.
— Авдотья Романовна,
если я выйду теперь в
эту дверь, при
таком напутствии, то — рассчитайте
это — я уж не ворочусь никогда. Обдумайте хорошенько! Мое слово твердо.
— Нет, я, я более всех виновата! — говорила Дунечка, обнимая и целуя мать, — я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, я и не воображала, чтоб
это был
такой недостойный человек!
Если б я разглядела его раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня, брат!
Соня проговорила
это точно в отчаянии, волнуясь и страдая и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание,
если можно
так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
Все тверже и тверже укреплялась в нем мысль, что
если бы действительно
этот загадочный вчерашний человек,
этот призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, —
так разве дали бы ему, Раскольникову,
так стоять теперь и спокойно ждать?
Нет,
если б я выдал им за все
это время, например, тысячи полторы на приданое, да на подарки, на коробочки там разные, несессеры, [Несессер — шкатулка со всем необходимым для дороги.] сердолики, материи и на всю
эту дрянь, от Кнопа, [Кноп — владелец галантерейного магазина на Невском проспекте в Петербурге.] да из английского магазина,
так было бы дело почище и… покрепче!
— Всего только во втором,
если судить по-настоящему! Да хоть бы и в четвертом, хоть бы в пятнадцатом, все
это вздор! И
если я когда сожалел, что у меня отец и мать умерли, то уж, конечно, теперь. Я несколько раз мечтал даже о том, что,
если б они еще были живы, как бы я их огрел протестом! Нарочно подвел бы
так…
Это что, какой-нибудь там «отрезанный ломоть», тьфу! Я бы им показал! Я бы их удивил! Право, жаль, что нет никого!
— Еще не всё-с, — остановил ее Петр Петрович, улыбнувшись на ее простоватость и незнание приличий, — и мало вы меня знаете, любезнейшая Софья Семеновна,
если подумали, что из-за
этой маловажной, касающейся одного меня причины я бы стал беспокоить лично и призывать к себе
такую особу, как вы. Цель у меня другая-с.
Заметим здесь, что
если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то
это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно бескорыстно,
так сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия восхвалить и придать еще более цены хвалимому.
Похвальный лист
этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай
если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «можно даже сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых
так много расплодилось в последнее время».
Амалия Ивановна покраснела как рак и завизжала, что
это, может быть, у Катерины Ивановны «совсем фатер не буль; а что у ней буль фатер аус Берлин, и
таки длинны сюртук носиль и всё делаль: пуф, пуф, пуф!» Катерина Ивановна с презрением заметила, что ее происхождение всем известно и что в
этом самом похвальном листе обозначено печатными буквами, что отец ее полковник; а что отец Амалии Ивановны (
если только у ней был какой-нибудь отец), наверно, какой-нибудь петербургский чухонец, молоко продавал; а вернее всего, что и совсем отца не было, потому что еще до сих пор неизвестно, как зовут Амалию Ивановну по батюшке: Ивановна или Людвиговна?
— Я готов-с и отвечаю… но уймитесь, сударыня, уймитесь! Я слишком вижу, что вы бойкая!..
Это…
это…
это как же-с? — бормотал Лужин, —
это следует при полиции-с… хотя, впрочем, и теперь свидетелей слишком достаточно… Я готов-с… Но, во всяком случае, затруднительно мужчине… по причине пола…
Если бы с помощью Амалии Ивановны… хотя, впрочем,
так дело не делается…
Это как же-с?
Ну-с;
так вот:
если бы вдруг все
это теперь на ваше решение отдали: тому или тем жить на свете, то есть Лужину ли жить и делать мерзости или умирать Катерине Ивановне? то как бы вы решили: кому из них умереть?
— Штука в том: я задал себе один раз
такой вопрос: что,
если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех
этих красивых и монументальных вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну,
так решился ли бы он на
это,
если бы другого выхода не было?
Признаюсь откровенно, потому
если уж признаваться,
так во всем, —
это я первый на вас тогда и напал.
На всякий случай есть у меня и еще к вам просьбица, — прибавил он, понизив голос, — щекотливенькая она, а важная:
если, то есть на всякий случай (чему я, впрочем, не верую и считаю вас вполне неспособным),
если бы на случай, — ну
так, на всякий случай, — пришла бы вам охота в
эти сорок — пятьдесят часов как-нибудь дело покончить иначе, фантастическим каким образом — ручки этак на себя поднять (предположение нелепое, ну да уж вы мне его простите), то — оставьте краткую, но обстоятельную записочку.
Мелькала постоянно во все
эти дни у Раскольникова еще одна мысль и страшно его беспокоила, хотя он даже старался прогонять ее от себя,
так она была тяжела для него! Он думал иногда: Свидригайлов все вертелся около него, да и теперь вертится; Свидригайлов узнал его тайну; Свидригайлов имел замыслы против Дуни. А
если и теперь имеет? Почти наверное можно сказать, что да.А
если теперь, узнав его тайну и
таким образом получив над ним власть, он захочет употребить ее как оружие против Дуни?
— А вы и на силу претендуете? Хе-хе-хе! Удивили же вы меня сейчас, Родион Романыч, хоть я заранее знал, что
это так будет. Вы же толкуете мне о разврате и об эстетике! Вы — Шиллер, вы — идеалист! Все
это, конечно,
так и должно быть, и надо бы удивляться,
если б оно было иначе, но, однако ж, как-то все-таки странно в действительности… Ах, жаль, что времени мало, потому вы сами прелюбопытный субъект! А кстати, вы любите Шиллера? Я ужасно люблю.
После долгих слез состоялся между нами
такого рода изустный контракт: первое, я никогда не оставлю Марфу Петровну и всегда пребуду ее мужем; второе, без ее позволения не отлучусь никуда; третье, постоянной любовницы не заведу никогда; четвертое, за
это Марфа Петровна позволяет мне приглянуть иногда на сенных девушек, но не иначе как с ее секретного ведома; пятое, боже сохрани меня полюбить женщину из нашего сословия; шестое,
если на случай, чего боже сохрани, меня посетит какая-нибудь страсть, большая и серьезная, то я должен открыться Марфе Петровне.
— Сделайте одолжение, оставьте все
эти пошлости в покое, — с отвращением и брюзгливо отговорился Свидригайлов, —
если вы
так непременно захотите узнать обо всей
этой бессмыслице, то я когда-нибудь расскажу вам особо, а теперь…
Я льстил безбожно, и только что, бывало, добьюсь пожатия руки, даже взгляда, то укоряю себя, что
это я вырвал его у нее силой, что она сопротивлялась, что она
так сопротивлялась, что я наверное бы никогда ничего не получил,
если б я сам не был
так порочен; что она, в невинности своей, не предусмотрела коварства и поддалась неумышленно, сама того не зная, не ведая, и прочее и прочее.
— А, вы про
это! — засмеялся Свидригайлов, — да, я бы удивился,
если бы, после всего, вы пропустили
это без замечания. Ха! ха! Я хоть нечто и понял из того, что вы тогда… там… накуролесили и Софье Семеновне сами рассказывали, но, однако, что ж
это такое? Я, может, совсем отсталый человек и ничего уж понимать не могу. Объясните, ради бога, голубчик! Просветите новейшими началами.
—
Если бы даже
это была и правда,
так из-за тебя же… все-таки ты была бы причиной.
— А
эти деньги, Аркадий Иванович, я вам очень благодарна, но я ведь теперь в них не нуждаюсь. Я себя одну завсегда прокормлю, не сочтите неблагодарностью:
если вы
такие благодетельные, то
эти деньги-с…