Неточные совпадения
— Как! Вы здесь? —
начал он с недоумением и таким тоном, как бы век был знаком, — а мне вчера еще
говорил Разумихин, что вы все не
в памяти. Вот странно! А ведь я был у вас…
Я вот бы как поступил, —
начал Раскольников, опять вдруг приближая свое лицо к лицу Заметова, опять
в упор смотря на него и
говоря опять шепотом, так что тот даже вздрогнул на этот раз.
— Амалия Людвиговна! Прошу вас вспомнить о том, что вы
говорите, — высокомерно
начала было Катерина Ивановна (с хозяйкой она всегда
говорила высокомерным тоном, чтобы та «помнила свое место» и даже теперь не могла отказать себе
в этом удовольствии), — Амалия Людвиговна…
— Брат, подумай, что ты
говоришь! — вспыльчиво
начала было Авдотья Романовна, но тотчас же удержалась. — Ты, может быть, теперь не
в состоянии, ты устал, — кротко сказала она.
— Вы, кажется,
говорили вчера, что желали бы спросить меня… форменно… о моем знакомстве с этой… убитой? —
начал было опять Раскольников, — «ну зачем я вставил кажется? — промелькнуло
в нем как молния. — Ну зачем я так беспокоюсь о том, что вставил это кажется?» — мелькнула
в нем тотчас же другая мысль как молния.
Глаза его горели лихорадочным огнем. Он почти
начинал бредить; беспокойная улыбка бродила на его губах. Сквозь возбужденное состояние духа уже проглядывало страшное бессилие. Соня поняла, как он мучается. У ней тоже голова
начинала кружиться. И странно он так
говорил: как будто и понятно что-то, но… «но как же! Как же! О господи!» И она ломала руки
в отчаянии.
Сковороды, про которую
говорил Лебезятников, не было; по крайней мере Раскольников не видал; но вместо стука
в сковороду Катерина Ивановна
начинала хлопать
в такт своими сухими ладонями, когда заставляла Полечку петь, а Леню и Колю плясать; причем даже и сама пускалась подпевать, но каждый раз обрывалась на второй ноте от мучительного кашля, отчего снова приходила
в отчаяние, проклинала свой кашель и даже плакала.
— Вот ваше письмо, —
начала она, положив его на стол. — Разве возможно то, что вы пишете? Вы намекаете на преступление, совершенное будто бы братом. Вы слишком ясно намекаете, вы не смеете теперь отговариваться. Знайте же, что я еще до вас слышала об этой глупой сказке и не верю ей ни
в одном слове. Это гнусное и смешное подозрение. Я знаю историю и как и отчего она выдумалась. У вас не может быть никаких доказательств. Вы обещали доказать:
говорите же! Но заранее знайте, что я вам не верю! Не верю!..
Но у меня не было того, что называют культом вечной женственности и о чем любили
говорить в начале XX века, ссылаясь на культ Прекрасной Дамы, на Данте, на Гёте.
Тэн был в эти годы человеком лет сорока, скромной, я бы сказал, учительской наружности, так же скромно одет в черное, носил пенсне,
говорил в начале лекции слабоватым голосом, но дальше все одушевлялся, и его дикция и самый язык делались живее, горячее и колоритнее.
Будет то, что̀ я
говорил в начале кампании, что не ваша echauffourée de Dürenstein, [перестрелка под Дюренштейном,] вообще не порох решит дело, а те, кто его выдумали, — сказал Билибин, повторяя одно из своих mots, [словечек,] распуская кожу на лбу и приостанавливаясь.
Неточные совпадения
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, //
В начале нашего романа, //
В глухой, далекой стороне, //
В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал
в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Уже несколько минут стоял Плюшкин, не
говоря ни слова, а Чичиков все еще не мог
начать разговора, развлеченный как видом самого хозяина, так и всего того, что было
в его комнате.
На Руси же общества низшие очень любят
поговорить о сплетнях, бывающих
в обществах высших, а потому
начали обо всем этом
говорить в таких домишках, где даже
в глаза не видывали и не знали Чичикова, пошли прибавления и еще большие пояснения.
— Как же так вдруг решился?.. —
начал было
говорить Василий, озадаченный не на шутку таким решеньем, и чуть было не прибавил: «И еще замыслил ехать с человеком, которого видишь
в первый раз, который, может быть, и дрянь, и черт знает что!» И, полный недоверия, стал он рассматривать искоса Чичикова и увидел, что он держался необыкновенно прилично, сохраняя все то же приятное наклоненье головы несколько набок и почтительно-приветное выражение
в лице, так что никак нельзя было узнать, какого роду был Чичиков.
Чичиков узнал Ноздрева, того самого, с которым он вместе обедал у прокурора и который с ним
в несколько минут сошелся на такую короткую ногу, что
начал уже
говорить «ты», хотя, впрочем, он с своей стороны не подал к тому никакого повода.