Неточные совпадения
«А куда ж я иду? — подумал он вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел, так и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел,
вот куда, теперь… помню.
Да зачем, однако же? И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову?
Это замечательно».
Он остановился вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «
Вот тут он живет, в
этом доме, — подумал он. — Что
это,
да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда… А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел,
да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и
это все Пашенька, твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется, не настаиваю, ну
да и не протестую. А
вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?
— Денег?
Вот тебе на!
Да из твоих же собственных. Давеча артельщик был, от Вахрушина, мамаша прислала; аль и
это забыл?
—
Да про убийство
это я и прежде твоего слышал и
этим делом даже интересуюсь… отчасти… по одному случаю… и в газетах читал! А
вот…
— Кой черт улики! А впрочем, именно по улике,
да улика-то
эта не улика,
вот что требуется доказать!
Это точь-в-точь как сначала они забрали и заподозрили
этих, как бишь их… Коха
да Пестрякова. Тьфу! Как
это все глупо делается, даже вчуже гадко становится! Пестряков-то, может, сегодня ко мне зайдет… Кстати, Родя, ты
эту штуку уж знаешь, еще до болезни случилось, ровно накануне того, как ты в обморок в конторе упал, когда там про
это рассказывали…
—
Это пусть, а все-таки вытащим! — крикнул Разумихин, стукнув кулаком по столу. — Ведь тут что всего обиднее? Ведь не то, что они врут; вранье всегда простить можно; вранье дело милое, потому что к правде ведет. Нет, то досадно, что врут,
да еще собственному вранью поклоняются. Я Порфирия уважаю, но… Ведь что их, например, перво-наперво с толку сбило? Дверь была заперта, а пришли с дворником — отперта: ну, значит, Кох
да Пестряков и убили!
Вот ведь их логика.
—
Да вот этот господин, может быть, Петр-то Петрович! По разговору видно, что он женится на его сестре и что Родя об
этом, перед самой болезнью, письмо получил…
— Фу, какие вы страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. — Только все
это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному человеку за себя поручиться нельзя.
Да чего ходить —
вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
Когда я… кхе! когда я… кхе-кхе-кхе… о, треклятая жизнь! — вскрикнула она, отхаркивая мокроту и схватившись за грудь, — когда я… ах, когда на последнем бале… у предводителя… меня увидала княгиня Безземельная, — которая меня потом благословляла, когда я выходила за твоего папашу, Поля, — то тотчас спросила: «Не та ли
это милая девица, которая с шалью танцевала при выпуске?..» (Прореху-то зашить надо;
вот взяла бы иглу
да сейчас бы и заштопала, как я тебя учила, а то завтра… кхе!.. завтра… кхе-кхе-кхе!.. пуще разо-рвет! — крикнула она надрываясь…)…
Вообрази, бежим сюда, чтоб обнять тебя, чуть не прямо из вагона, а
эта женщина, — а,
да вот она!
—
Это правда, — как-то особенно заботливо ответил на
это Раскольников, — помню все, до малейшей даже подробности, а
вот поди: зачем я то делал,
да туда ходил,
да то говорил? уж и не могу хорошо объяснить.
—
Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный… — заговорил вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то необыкновенным до сих пор оживлением, — уж не помню, где я его прежде, до болезни, встречал… Кажется, где-то встречал…
Вот и
этот тоже хороший человек! — кивнул он на Разумихина, — нравится он тебе, Дуня? — спросил он ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
—
Вот и вас… точно из-за тысячи верст на вас смотрю…
Да и черт знает, зачем мы об
этом говорим! И к чему расспрашивать? — прибавил он с досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
—
Да вот этой, Софьи-то Семеновны, что сейчас была…
— Ну
да,
да,
да, — торопливо и неизвестно чему поддакивал Разумихин, — так
вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну
да,
да…
Это ясно, все теперь ясно.
«
Этому тоже надо Лазаря петь, — думал он, бледнея и с постукивающим сердцем, — и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь. Усиленно ничего не петь! Нет! усиленно было бы опять ненатурально… Ну,
да там как обернется… посмотрим… сейчас… хорошо иль не хорошо, что я иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит,
вот что нехорошо!..»
—
Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я
это кое-где перескажу сегодня, ха-ха-ха!
Вот маменьку-то посмешу…
да и еще кой-кого…
— Ну
вот хоть бы
этот чиновник! — подхватил Разумихин, — ну, не сумасшедший ли был ты у чиновника? Последние деньги на похороны вдове отдал! Ну, захотел помочь — дай пятнадцать, дай двадцать, ну
да хоть три целковых себе оставь, а то все двадцать пять так и отвалил!
— Ведь
вот прорвался, барабанит! За руки держать надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся он к Раскольникову, —
вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов,
да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое в преступлении значит;
это я тебе подтвержу.
— И сам знаю, что много,
да ты
вот что скажи: сорокалетний бесчестит десятилетнюю девочку, — среда, что ль, его на
это понудила?
—
Да и так же, — усмехнулся Раскольников, — не я в
этом виноват. Так есть и будет всегда.
Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками, тюрьмами, судебными следователями, каторгами, — чего же беспокоиться? И ищите вора!..
Да вот, кстати же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил, что ж
это я!.. — повернулся он к Разумихину, —
вот ведь ты об
этом Николашке мне тогда уши промозолил… ну, ведь и сам знаю, сам знаю, — повернулся он к Раскольникову, — что парень чист,
да ведь что ж делать, и Митьку
вот пришлось обеспокоить…
вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом часу были-с?
— Нет, не видал,
да и квартиры такой, отпертой, что-то не заметил… а
вот в четвертом этаже (он уже вполне овладел ловушкой и торжествовал) — так помню, что чиновник один переезжал из квартиры… напротив Алены Ивановны… помню…
это я ясно помню… солдаты диван какой-то выносили и меня к стене прижали… а красильщиков — нет, не помню, чтобы красильщики были…
да и квартиры отпертой нигде, кажется, не было.
— А насчет
этих клубов, Дюссотов, [Дюссо (Dussot) — владелец известного в Петербурге ресторана.] пуантов
этих ваших или, пожалуй,
вот еще прогрессу — ну,
это пусть будет без нас, — продолжал он, не заметив опять вопроса. —
Да и охота шулером-то быть?
— Нам
вот все представляется вечность как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное!
Да почему же непременно огромное? И вдруг, вместо всего
этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и
вот и вся вечность. Мне, знаете, в
этом роде иногда мерещится.
— Но с Авдотьей Романовной однажды повидаться весьма желаю. Серьезно прошу. Ну, до свидания… ах
да! Ведь
вот что забыл! Передайте, Родион Романович, вашей сестрице, что в завещании Марфы Петровны она упомянута в трех тысячах.
Это положительно верно. Марфа Петровна распорядилась за неделю до смерти, и при мне дело было. Недели через две-три Авдотья Романовна может и деньги получить.
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в
этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с
этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки.
Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами…
Да куда ж ты, Родя?
— Кофеем вас не прошу-с, не место; но минуток пять времени почему не посидеть с приятелем, для развлечения, — не умолкая, сыпал Порфирий, — и знаете-с, все
эти служебные обязанности…
да вы, батюшка, не обижайтесь, что я
вот все хожу-с взад
да вперед; извините, батюшка, обидеть вас уж очень боюсь; а моцион так мне просто необходим-с.
Но ведь
вот что при
этом, добрейший Родион Романович, наблюдать следует: ведь общего-то случая-с, того самого, на который все юридические формы и правила примерены и с которого они рассчитаны и в книжки записаны, вовсе не существует-с, по тому самому, что всякое дело, всякое, хоть, например, преступление, как только оно случится в действительности, тотчас же и обращается в совершенно частный случай-с;
да иногда ведь в какой: так-таки ни на что прежнее не похожий-с.
—
Да как же,
вот этого бедного Миколку вы ведь как, должно быть, терзали и мучили, психологически-то, на свой манер, покамест он не сознался; день и ночь, должно быть, доказывали ему: «ты убийца, ты убийца…», — ну, а теперь, как он уж сознался, вы его опять по косточкам разминать начнете: «Врешь, дескать, не ты убийца! Не мог ты им быть! Не свои ты слова говоришь!» Ну, так как же после
этого должность не комическая?
—
Это другая сплетня! — завопил он. — Совсем, совсем не так дело было!
Вот уж это-то не так!
Это все Катерина Ивановна тогда наврала, потому что ничего не поняла! И совсем я не подбивался к Софье Семеновне! Я просто-запросто развивал ее, совершенно бескорыстно, стараясь возбудить в ней протест… Мне только протест и был нужен,
да и сама по себе Софья Семеновна уже не могла оставаться здесь в нумерах!
— А жить-то, жить-то как будешь? Жить-то с чем будешь? — восклицала Соня. — Разве
это теперь возможно? Ну как ты с матерью будешь говорить? (О, с ними-то, с ними-то что теперь будет!)
Да что я! Ведь ты уж бросил мать и сестру.
Вот ведь уж бросил же, бросил. О господи! — вскрикнула она, — ведь он уже
это все знает сам! Ну как же, как же без человека-то прожить! Что с тобой теперь будет!
Это ты тогда, Соня, с своими советами: «Короче
да короче»,
вот и вышло, что совсем ребенка обезобразили…
Ах, как я любила… Я до обожания любила
этот романс, Полечка!.. знаешь, твой отец… еще женихом певал… О, дни!..
Вот бы,
вот бы нам спеть! Ну как же, как же…
вот я и забыла…
да напомните же, как же? — Она была в чрезвычайном волнении и усиливалась приподняться. Наконец, страшным, хриплым, надрывающимся голосом она начала, вскрикивая и задыхаясь на каждом слове, с видом какого-то возраставшего испуга...
— Всю
эту возню, то есть похороны и прочее, я беру на себя. Знаете, были бы деньги, а ведь я вам сказал, что у меня лишние.
Этих двух птенцов и
эту Полечку я помещу в какие-нибудь сиротские заведения получше и положу на каждого, до совершеннолетия, по тысяче пятисот рублей капиталу, чтоб уж совсем Софья Семеновна была покойна.
Да и ее из омута вытащу, потому хорошая девушка, так ли? Ну-с, так вы и передайте Авдотье Романовне, что ее десять тысяч я
вот так и употребил.
Изо ста кроликов никогда не составится лошадь, изо ста подозрений никогда не составится доказательства, ведь
вот как одна английская пословица говорит,
да ведь
это только благоразумие-с, а со страстями-то, со страстями попробуйте справиться, потому и следователь человек-с.
Известно мне, его художник один здесь полюбил, к нему ходить стал,
да вот этот случай и подошел!
Ну,
да это, положим, в болезни, а то
вот еще: убил,
да за честного человека себя почитает, людей презирает, бледным ангелом ходит, — нет, уж какой тут Миколка, голубчик Родион Романыч, тут не Миколка!
— Я к вам шел и вас отыскивал, — начал Раскольников, — но почему теперь я вдруг поворотил на — ский проспект с Сенной! Я никогда сюда не поворачиваю и не захожу. Я поворачиваю с Сенной направо.
Да и дорога к вам не сюда. Только поворотил,
вот и вы!
Это странно!
— Ага! Так
вот как! — вскричал он в удивлении, но злобно усмехаясь, — ну,
это совершенно изменяет ход дела! Вы мне чрезвычайно облегчаете дело сами, Авдотья Романовна!
Да где
это вы револьвер достали? Уж не господин ли Разумихин? Ба!
Да револьвер-то мой! Старый знакомый! А я-то его тогда как искал!.. Наши деревенские уроки стрельбы, которые я имел честь вам давать, не пропали-таки даром.