Неточные совпадения
— Заклад принес, вот-с! — И он вынул из кармана старые плоские серебряные
часы. На оборотной дощечке их
был изображен глобус. Цепочка
была стальная.
— Ваша воля. — И старуха протянула ему обратно
часы. Молодой человек взял их и до того рассердился, что хотел
было уже уйти; но тотчас одумался, вспомнив, что идти больше некуда и что он еще и за другим пришел.
— Вот-с, батюшка: коли по гривне в месяц с рубля, так за полтора рубля причтется с вас пятнадцать копеек, за месяц вперед-с. Да за два прежних рубля с вас еще причитается по сему же счету вперед двадцать копеек. А всего, стало
быть, тридцать пять. Приходится же вам теперь всего получить за
часы ваши рубль пятнадцать копеек. Вот получите-с.
Они вошли со двора и прошли в четвертый этаж. Лестница чем дальше, тем становилась темнее.
Было уже почти одиннадцать
часов, и хотя в эту пору в Петербурге нет настоящей ночи, но на верху лестницы
было очень темно.
Этот бульвар и всегда стоит пустынный, теперь же, во втором
часу и в такой зной, никого почти не
было.
Было около девяти
часов, когда он проходил по Сенной.
Знакомая эта
была Лизавета Ивановна, или просто, как все звали ее, Лизавета, младшая сестра той самой старухи Алены Ивановны, коллежской регистраторши и процентщицы, у которой вчера
был Раскольников, приходивший закладывать ей
часы и делать свою пробу…
Раскольников тут уже прошел и не слыхал больше. Он проходил тихо, незаметно, стараясь не проронить ни единого слова. Первоначальное изумление его мало-помалу сменилось ужасом, как будто мороз прошел по спине его. Он узнал, он вдруг, внезапно и совершенно неожиданно узнал, что завтра, ровно в семь
часов вечера, Лизаветы, старухиной сестры и единственной ее сожительницы, дома не
будет и что, стало
быть, старуха, ровно в семь
часов вечера, останется дома одна.
Конечно, если бы даже целые годы приходилось ему ждать удобного случая, то и тогда, имея замысел, нельзя
было рассчитывать наверное на более очевидный шаг к успеху этого замысла, как тот, который представлялся вдруг сейчас. Во всяком случае, трудно
было бы узнать накануне и наверно, с большею точностию и с наименьшим риском, без всяких опасных расспросов и разыскиваний, что завтра, в таком-то
часу, такая-то старуха, на которую готовится покушение,
будет дома одна-одинехонька.
Месяца полтора назад он вспомнил про адрес; у него
были две вещи, годные к закладу: старые отцовские серебряные
часы и маленькое золотое колечко с тремя какими-то красными камешками, подаренное ему при прощании сестрой, на память.
Возвратясь с Сенной, он бросился на диван и целый
час просидел без движения. Между тем стемнело; свечи у него не
было, да и в голову не приходило ему зажигать. Он никогда не мог припомнить: думал ли он о чем-нибудь в то время? Наконец он почувствовал давешнюю лихорадку, озноб, и с наслаждением догадался, что на диване можно и лечь… Скоро крепкий, свинцовый сон налег на него, как будто придавил.
Он спал необыкновенно долго и без снов. Настасья, вошедшая к нему в десять
часов на другое утро, насилу дотолкалась его. Она принесла ему чаю и хлеба. Чай
был опять спитой и опять в ее собственном чайнике.
Заглянув случайно, одним глазом, в лавочку, он увидел, что там, на стенных
часах, уже десять минут восьмого. Надо
было и торопиться, и в то же время сделать крюк: подойти к дому в обход, с другой стороны…
«Так, верно, те, которых ведут на казнь, прилепливаются мыслями ко всем предметам, которые им встречаются на дороге», — мелькнуло у него в голове, но только мелькнуло, как молния; он сам поскорей погасил эту мысль… Но вот уже и близко, вот и дом, вот и ворота. Где-то вдруг
часы пробили один удар. «Что это, неужели половина восьмого?
Быть не может, верно, бегут!»
И долго, несколько
часов, ему все еще мерещилось порывами, что «вот бы сейчас, не откладывая, пойти куда-нибудь и все выбросить, чтоб уж с глаз долой, поскорей, поскорей!» Он порывался с дивана несколько раз, хотел
было встать, но уже не мог.
— Да отвори, жив аль нет? И все-то он дрыхнет! — кричала Настасья, стуча кулаком в дверь, — целые дни-то деньские, как пес, дрыхнет! Пес и
есть! Отвори, что ль. Одиннадцатый
час.
Он шел скоро и твердо, и хоть чувствовал, что весь изломан, но сознание
было при нем. Боялся он погони, боялся, что через полчаса, через четверть
часа уже выйдет, пожалуй, инструкция следить за ним; стало
быть, во что бы ни стало надо
было до времени схоронить концы. Надо
было управиться, пока еще оставалось хоть сколько-нибудь сил и хоть какое-нибудь рассуждение… Куда же идти?
Он пришел к себе уже к вечеру, стало
быть, проходил всего
часов шесть. Где и как шел обратно, ничего он этого не помнил. Раздевшись и весь дрожа, как загнанная лошадь, он лег на диван, натянул на себя шинель и тотчас же забылся…
Произошло это утром, в десять
часов. В этот
час утра, в ясные дни, солнце всегда длинною полосой проходило по его правой стене и освещало угол подле двери. У постели его стояла Настасья и еще один человек, очень любопытно его разглядывавший и совершенно ему незнакомый. Это
был молодой парень в кафтане, с бородкой, и с виду походил на артельщика. Из полуотворенной двери выглядывала хозяйка. Раскольников приподнялся.
Тем временем дам знать и Зосимову, хоть и без того бы ему следовало давно здесь
быть, ибо двенадцатый
час.
— Да лихо, брат, поспал: вечер на дворе,
часов шесть
будет.
Часов шесть с лишком спал…
Одет он
был в широком щегольском легком пальто, в светлых летних брюках, и вообще все
было на нем широко, щегольское и с иголочки; белье безукоризненное, цепь к
часам массивная.
И получимши билетик, он его тотчас разменял,
выпил зараз два стаканчика, сдачу взял и пошел, а Митрея я с ним в тот
час не видал.
А сегодня поутру, в восемь
часов, — то
есть это на третий-то день, понимаешь? — вижу, входит ко мне Миколай, не тверезый, да и не то чтоб очень пьяный, а понимать разговор может.
— «А
было ль известно тебе, Миколаю, в тот самый день, что такую-то вдову в такой-то день и
час с сестрой ее убили и ограбили?» — «Знать не знаю, ведать не ведаю.
— Да врешь; горячишься. Ну, а серьги? Согласись сам, что коли в тот самый день и
час к Николаю из старухина сундука попадают серьги в руки, — согласись сам, что они как-нибудь да должны же
были попасть? Это немало при таком следствии.
— Жалею весьма и весьма, что нахожу вас в таком положении, — начал он снова, с усилием прерывая молчание. — Если б знал о вашем нездоровье, зашел бы раньше. Но, знаете, хлопоты!.. Имею к тому же весьма важное дело по моей адвокатской части в сенате. Не упоминаю уже о тех заботах, которые и вы угадаете. Ваших, то
есть мамашу и сестрицу, жду с
часу на
час…
— А что отвечал в Москве вот лектор-то ваш на вопрос, зачем он билеты подделывал: «Все богатеют разными способами, так и мне поскорей захотелось разбогатеть». Точных слов не помню, но смысл, что на даровщинку, поскорей, без труда! На всем готовом привыкли жить, на чужих помочах ходить, жеваное
есть. Ну, а пробил
час великий, тут всяк и объявился, чем смотрит…
«Где это, — подумал Раскольников, идя далее, — где это я читал, как один приговоренный к смерти, за
час до смерти, говорит или думает, что если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно
было поставить, — а кругом
будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь, тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать!
Народ расходился, полицейские возились еще с утопленницей, кто-то крикнул про контору… Раскольников смотрел на все с странным ощущением равнодушия и безучастия. Ему стало противно. «Нет, гадко… вода… не стоит, — бормотал он про себя. — Ничего не
будет, — прибавил он, — нечего ждать. Что это, контора… А зачем Заметов не в конторе? Контора в десятом
часу отперта…» Он оборотился спиной к перилам и поглядел кругом себя.
Она говорит, что лучше
будет, то
есть не то что лучше, а для чего-то непременно будто бы надо, чтоб и Родя тоже нарочно пришел сегодня в восемь
часов и чтоб они непременно встретились…
— Ах, Родя, ведь это все только до двух
часов было. Мы с Дуней и дома-то раньше двух никогда не ложились.
— Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не ходи… А который
час?
Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие
часы, Дуня! Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю…
— Я и вас тоже прошу
быть у нас в восемь
часов, — обратилась она к Разумихину. — Маменька, я их тоже приглашаю.
— Он закладчиков спрашивал, а там у меня тоже заклады
есть, так, дрянцо, однако ж сестрино колечко, которое она мне на память подарила, когда я сюда уезжал, да отцовские серебряные
часы.
Надо мной смейся, но ко мне мать приехала, — повернулся он вдруг к Порфирию, — и если б она узнала, — отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь особенно, чтобы задрожал голос, — что эти
часы пропали, то, клянусь, она
была бы в отчаянии!
— Ваши обе вещи, кольцо и
часы,
были у ней под одну бумажку завернуты, а на бумажке ваше имя карандашом четко обозначено, равно как и число месяца, когда она их от вас получила…
— Вы уж уходите! — ласково проговорил Порфирий, чрезвычайно любезно протягивая руку. — Очень, очень рад знакомству. А насчет вашей просьбы не имейте и сомнения. Так-таки и напишите, как я вам говорил. Да лучше всего зайдите ко мне туда сами… как-нибудь на днях… да хоть завтра. Я
буду там
часов этак в одиннадцать, наверно. Все и устроим… поговорим… Вы же, как один из последних, там бывших, может, что-нибудь и сказать бы нам могли… — прибавил он с добродушнейшим видом.
Да вот, кстати же! — вскрикнул он, чему-то внезапно обрадовавшись, — кстати вспомнил, что ж это я!.. — повернулся он к Разумихину, — вот ведь ты об этом Николашке мне тогда уши промозолил… ну, ведь и сам знаю, сам знаю, — повернулся он к Раскольникову, — что парень чист, да ведь что ж делать, и Митьку вот пришлось обеспокоить… вот в чем дело-с, вся-то суть-с: проходя тогда по лестнице… позвольте: ведь вы в восьмом
часу были-с?
— Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и
быть не могло, и что, стало
быть, ты именно
был в день убийства, в восьмом
часу. На пустом бы и сбил!
— Да уж три раза приходила. Впервой я ее увидал в самый день похорон,
час спустя после кладбища. Это
было накануне моего отъезда сюда. Второй раз третьего дня, в дороге, на рассвете, на станции Малой Вишере; а в третий раз, два
часа тому назад, на квартире, где я стою, в комнате; я
был один.
Было уж почти восемь
часов; оба спешили к Бакалееву, чтоб прийти раньше Лужина.
— Упокой, господи, ее душу! — воскликнула Пульхерия Александровна, — вечно, вечно за нее бога
буду молить! Ну что бы с нами
было теперь, Дуня, без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой только и рассчитывали, как бы
часы где-нибудь поскорей заложить, чтобы не брать только у этого, пока сам не догадается.
Через четверть
часа все
были в самом оживленном разговоре. Даже Раскольников хоть и не разговаривал, но некоторое время внимательно слушал. Ораторствовал Разумихин.
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь
есть одна квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите.
Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
— Я поздно… Одиннадцать
часов есть? — спросил он, все еще не подымая на нее глаз.
—
Есть, — пробормотала Соня. — Ах да,
есть! — заторопилась она вдруг, как будто в этом
был для нее весь исход, — сейчас у хозяев
часы пробили… и я сама слышала…
Есть.
Да оставь я иного-то господина совсем одного: не бери я его и не беспокой, но чтоб знал он каждый
час и каждую минуту, или по крайней мере подозревал, что я все знаю, всю подноготную, и денно и нощно слежу за ним, неусыпно его сторожу, и
будь он у меня сознательно под вечным подозрением и страхом, так ведь, ей-богу, закружится, право-с, сам придет, да, пожалуй, еще и наделает чего-нибудь, что уже на дважды два походить
будет, так сказать, математический вид
будет иметь, — оно и приятно-с.
Он до того
был сбит и спутан, что, уже придя домой и бросившись на диван, с четверть
часа сидел, только отдыхая и стараясь хоть сколько-нибудь собраться с мыслями.
В свойстве характера Катерины Ивановны
было поскорее нарядить первого встречного и поперечного в самые лучшие и яркие краски, захвалить его так, что иному становилось даже совестно, придумать в его хвалу разные обстоятельства, которые совсем и не существовали, совершенно искренно и чистосердечно поверить самой в их действительность и потом вдруг, разом, разочароваться, оборвать, оплевать и выгнать в толчки человека, которому она, только еще несколько
часов назад, буквально поклонялась.