Неточные совпадения
А между тем, когда один пьяный, которого неизвестно почему и куда провозили в это время по улице в огромной телеге, запряженной огромною ломовою лошадью, крикнул ему
вдруг, проезжая: «Эй ты, немецкий шляпник!» — и заорал во все горло, указывая на него рукой, — молодой человек
вдруг остановился и судорожно схватился за свою шляпу.
Сначала сам добивался от Сонечки,
а тут и в амбицию
вдруг вошли: «Как, дескать, я, такой просвещенный человек, в одной квартире с таковскою буду жить?»
А Катерина Ивановна не спустила, вступилась… ну и произошло…
Мармеладов остановился, хотел было улыбнуться, но
вдруг подбородок его запрыгал. Он, впрочем, удержался. Этот кабак, развращенный вид, пять ночей на сенных барках и штоф,
а вместе с тем эта болезненная любовь к жене и семье сбивали его слушателя с толку. Раскольников слушал напряженно, но с ощущением болезненным. Он досадовал, что зашел сюда.
Ну-с, государь ты мой (Мармеладов
вдруг как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на своего слушателя), ну-с,
а на другой же день, после всех сих мечтаний (то есть это будет ровно пять суток назад тому) к вечеру, я хитрым обманом, как тать в нощи, похитил у Катерины Ивановны от сундука ее ключ, вынул, что осталось из принесенного жалованья, сколько всего уж не помню, и вот-с, глядите на меня, все!
— Пропил! всё, всё пропил! — кричала в отчаянии бедная женщина, — и платье не то! Голодные, голодные! (и, ломая руки, она указывала на детей). О, треклятая жизнь!
А вам, вам не стыдно, —
вдруг набросилась она на Раскольникова, — из кабака! Ты с ним пил? Ты тоже с ним пил! Вон!
— Ну,
а коли я соврал, — воскликнул он
вдруг невольно, — коли действительно не подлец человек, весь вообще, весь род, то есть человеческий, то значит, что остальное все — предрассудки, одни только страхи напущенные, и нет никаких преград, и так тому и следует быть!..
Вдруг он вздрогнул: одна, тоже вчерашняя, мысль опять пронеслась в его голове. Но вздрогнул он не оттого, что пронеслась эта мысль. Он ведь знал, он предчувствовал, что она непременно «пронесется», и уже ждал ее; да и мысль эта была совсем не вчерашняя. Но разница была в том, что месяц назад, и даже вчера еще, она была только мечтой,
а теперь… теперь явилась
вдруг не мечтой,
а в каком-то новом, грозном и совсем незнакомом ему виде, и он
вдруг сам сознал это… Ему стукнуло в голову, и потемнело в глазах.
«
А куда ж я иду? — подумал он
вдруг. — Странно. Ведь я зачем-то пошел. Как письмо прочел, так и пошел… На Васильевский остров, к Разумихину я пошел, вот куда, теперь… помню. Да зачем, однако же? И каким образом мысль идти к Разумихину залетела мне именно теперь в голову? Это замечательно».
Вдруг хохот раздается залпом и покрывает все: кобыленка не вынесла учащенных ударов и в бессилии начала лягаться. Даже старик не выдержал и усмехнулся. И впрямь: этака лядащая кобыленка,
а еще лягается!
Он встал на ноги, в удивлении осмотрелся кругом, как бы дивясь и тому, что зашел сюда, и пошел на Т—в мост. Он был бледен, глаза его горели, изнеможение было во всех его членах, но ему
вдруг стало дышать как бы легче. Он почувствовал, что уже сбросил с себя это страшное бремя, давившее его так долго, и на душе его стало
вдруг легко и мирно. «Господи! — молил он, — покажи мне путь мой,
а я отрекаюсь от этой проклятой… мечты моей!»
Конечно, случайность, но он вот не может отвязаться теперь от одного весьма необыкновенного впечатления,
а тут как раз ему как будто кто-то подслуживается: студент
вдруг начинает сообщать товарищу об этой Алене Ивановне разные подробности.
— Да что вы так смотрите, точно не узнали? — проговорил он
вдруг тоже со злобой. — Хотите берите,
а нет — я к другим пойду, мне некогда.
Он не думал это сказать,
а так, само
вдруг выговорилось.
Стараясь развязать снурок и оборотясь к окну, к свету (все окна у ней были заперты, несмотря на духоту), она на несколько секунд совсем его оставила и стала к нему задом. Он расстегнул пальто и высвободил топор из петли, но еще не вынул совсем,
а только придерживал правою рукой под одеждой. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор…
вдруг голова его как бы закружилась.
Вдруг он припомнил и сообразил, что этот большой ключ, с зубчатою бородкой, который тут же болтается с другими маленькими, непременно должен быть вовсе не от комода (как и в прошлый раз ему на ум пришло),
а от какой-нибудь укладки, и что в этой-то укладке, может быть, все и припрятано.
«Красное, ну
а на красном кровь неприметнее», — рассудилось было ему, и
вдруг он опомнился: «Господи!
И
вдруг показалось ему, что он точно окостенел, что это точно во сне, когда снится, что догоняют, близко, убить хотят,
а сам точно прирос к месту и руками пошевелить нельзя.
И, наконец, когда уже гость стал подниматься в четвертый этаж, тут только он весь
вдруг встрепенулся и успел-таки быстро и ловко проскользнуть назад из сеней в квартиру и притворить за собой дверь. Затем схватил запор и тихо, неслышно, насадил его на петлю. Инстинкт помогал. Кончив все, он притаился не дыша, прямо сейчас у двери. Незваный гость был уже тоже у дверей. Они стояли теперь друг против друга, как давеча он со старухой, когда дверь разделяла их,
а он прислушивался.
— Конечно, назад, да зачем назначать? Сама мне, ведьма, час назначила. Мне ведь крюк. Да и куда, к черту, ей шляться, не понимаю? Круглый год сидит, ведьма, киснет, ноги болят,
а тут
вдруг и на гулянье!
«
А! вот уж и из распивочных пьяные выходят, — подумал он, — третий час, — и
вдруг вскочил, точно его сорвал кто с дивана.
На лестнице он вспомнил, что оставляет все вещи так, в обойной дыре, — «
а тут, пожалуй, нарочно без него обыск», — вспомнил и остановился. Но такое отчаяние и такой, если можно сказать, цинизм гибели
вдруг овладели им, что он махнул рукой и пошел дальше.
—
А ты, такая-сякая и этакая, — крикнул он
вдруг во все горло (траурная дама уже вышла), — у тебя там что прошедшую ночь произошло?
а? Опять позор, дебош на всю улицу производишь. Опять драка и пьянство. В смирительный [Смирительный — т. е. смирительный дом — место, куда заключали на определенный срок за незначительные проступки.] мечтаешь! Ведь я уж тебе говорил, ведь я уж предупреждал тебя десять раз, что в одиннадцатый не спущу!
А ты опять, опять, такая-сякая ты этакая!
— Никакой шум и драки у меня не буль, господин капитэн, — затараторила она
вдруг, точно горох просыпали, с крепким немецким акцентом, хотя и бойко по-русски, — и никакой, никакой шкандаль,
а они пришоль пьян, и это я все расскажит, господин капитэн,
а я не виноват… у меня благородный дом, господин капитэн, и благородное обращение, господин капитэн, и я всегда, всегда сама не хотель никакой шкандаль.
Напротив, теперь если бы
вдруг комната наполнилась не квартальными,
а первейшими друзьями его, то и тогда, кажется, не нашлось бы для них у него ни одного человеческого слова, до того
вдруг опустело его сердце.
Наконец, пришло ему в голову, что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее,
а главное — от здешних мест дальше. И удивился он
вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах,
а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил, что так уже раз во сне, в бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
Но и на острова ему не суждено было попасть,
а случилось другое: выходя с В—го проспекта на площадь, он
вдруг увидел налево вход во двор, обставленный совершенно глухими стенами.
«
А черт возьми это все! — подумал он
вдруг в припадке неистощимой злобы. — Ну началось, так и началось, черт с ней и с новою жизнию! Как это, господи, глупо!..
А сколько я налгал и наподличал сегодня! Как мерзко лебезил и заигрывал давеча с сквернейшим Ильей Петровичем!
А впрочем, вздор и это! Наплевать мне на них на всех, да и на то, что я лебезил и заигрывал! Совсем не то! Совсем не то!..»
Он остановился
вдруг, когда вышел на набережную Малой Невы, на Васильевском острове, подле моста. «Вот тут он живет, в этом доме, — подумал он. — Что это, да никак я к Разумихину сам пришел! Опять та же история, как тогда…
А очень, однако же, любопытно: сам я пришел или просто шел, да сюда зашел? Все равно; сказал я… третьего дня… что к нему после того на другой день пойду, ну что ж, и пойду! Будто уж я и не могу теперь зайти…»
—
А вы кто сами-то изволите быть-с? — спросил,
вдруг обращаясь к нему, Разумихин. — Я вот, изволите видеть, Вразумихин; не Разумихин, как меня всё величают,
а Вразумихин, студент, дворянский сын,
а он мой приятель. Ну-с,
а вы кто таковы?
Но по какой-то странной, чуть не звериной хитрости ему
вдруг пришло в голову скрыть до времени свои силы, притаиться, прикинуться, если надо, даже еще не совсем понимающим,
а между тем выслушать и выведать, что такое тут происходит?
— Ну ты, пес! —
вдруг крикнула Настасья и прыснула со смеху. —
А ведь я Петрова,
а не Никифорова, — прибавила она
вдруг, когда перестала смеяться.
Ну, да все это вздор,
а только она, видя, что ты уже не студент, уроков и костюма лишился и что по смерти барышни ей нечего уже тебя на родственной ноге держать,
вдруг испугалась;
а так как ты, с своей стороны, забился в угол и ничего прежнего не поддерживал, она и вздумала тебя с квартиры согнать.
А ну как уж знают и только прикидываются, дразнят, покуда лежу,
а там
вдруг войдут и скажут, что все давно уж известно и что они только так…
— Ну, и руки греет, и наплевать! Так что ж, что греет! — крикнул
вдруг Разумихин, как-то неестественно раздражаясь, — я разве хвалил тебе то, что он руки греет? Я говорил, что он в своем роде только хорош!
А прямо-то, во всех-то родах смотреть — так много ль людей хороших останется? Да я уверен, что за меня тогда совсем с требухой всего-то одну печеную луковицу дадут, да и то если с тобой в придачу!..
„
А слышал, говорю, что вот то и то, в тот самый вечер и в том часу, по той лестнице, произошло?“ — „Нет, говорит, не слыхал“, —
а сам слушает, глаза вытараща, и побелел он
вдруг, ровно мел.
— Послушайте, что ж вам все стоять у дверей-то? — перебил
вдруг Разумихин, — коли имеете что объяснить, так садитесь,
а обоим вам, с Настасьей, там тесно. Настасьюшка, посторонись, дай пройти! Проходите, вот вам стул, сюда! Пролезайте же!
—
А правда ль, что вы, — перебил
вдруг опять Раскольников дрожащим от злобы голосом, в котором слышалась какая-то радость обиды, — правда ль, что вы сказали вашей невесте… в тот самый час, как от нее согласие получили, что всего больше рады тому… что она нищая… потому что выгоднее брать жену из нищеты, чтоб потом над ней властвовать… и попрекать тем, что она вами облагодетельствована?
— Кажись, и генеральские дочки,
а носы все курносые! — перебил
вдруг подошедший мужик, навеселе, в армяке нараспашку и с хитро смеющеюся харей. — Вишь, веселье!
Неподвижное и серьезное лицо Раскольникова преобразилось в одно мгновение, и
вдруг он залился опять тем же нервным хохотом, как давеча, как будто сам совершенно не в силах был сдержать себя. И в один миг припомнилось ему до чрезвычайной ясности ощущения одно недавнее мгновение, когда он стоял за дверью, с топором, запор прыгал, они за дверью ругались и ломились,
а ему
вдруг захотелось закричать им, ругаться с ними, высунуть им язык, дразнить их, смеяться, хохотать, хохотать, хохотать!
—
А? Что? Чай?.. Пожалуй… — Раскольников глотнул из стакана, положил в рот кусочек хлеба и
вдруг, посмотрев на Заметова, казалось, все припомнил и как будто встряхнулся: лицо его приняло в ту же минуту первоначальное насмешливое выражение. Он продолжал пить чай.
— Кто? Вы? Вам поймать? Упрыгаетесь! Вот ведь что у вас главное: тратит ли человек деньги или нет? То денег не было,
а тут
вдруг тратить начнет, — ну как же не он? Так вас вот этакий ребенок надует на этом, коли захочет!
—
А что, если это я старуху и Лизавету убил? — проговорил он
вдруг — и опомнился.
В контору надо было идти все прямо и при втором повороте взять влево: она была тут в двух шагах. Но, дойдя до первого поворота, он остановился, подумал, поворотил в переулок и пошел обходом, через две улицы, — может быть, безо всякой цели,
а может быть, чтобы хоть минуту еще протянуть и выиграть время. Он шел и смотрел в землю.
Вдруг как будто кто шепнул ему что-то на ухо. Он поднял голову и увидал, что стоит у тогодома, у самых ворот. С того вечера он здесь не был и мимо не проходил.
—
А вот взять да свести в контору? — ввязался
вдруг мещанин и замолчал.
«
А раба-то Родиона попросил, однако, помянуть, — мелькнуло
вдруг в его голове, — ну да это… на всякий случай!» — прибавил он, и сам тут же засмеялся над своею мальчишескою выходкой. Он был в превосходнейшем расположении духа.
Видите, барыни, — остановился он
вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, — хоть они у меня там все пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да довремся же, наконец, и до правды, потому что на благородной дороге стоим,
а Петр Петрович… не на благородной дороге стоит.
—
А знаете, Авдотья Романовна, вы сами ужасно как похожи на вашего брата, даже во всем! — брякнул он
вдруг, для себя самого неожиданно, но тотчас же, вспомнив о том, что сейчас говорил ей же про брата, покраснел как рак и ужасно сконфузился. Авдотья Романовна не могла не рассмеяться, на него глядя.
— Знаешь, Дунечка, как только я к утру немного заснула, мне
вдруг приснилась покойница Марфа Петровна… и вся в белом… подошла ко мне, взяла за руку,
а сама головой качает на меня, и так строго, строго, как будто осуждает… К добру ли это? Ах, боже мой, Дмитрий Прокофьич, вы еще не знаете: Марфа Петровна умерла!
— А-а-а, да, помню… так умерла? Ах, в самом деле? —
вдруг встрепенулся он, точно проснувшись. — Неужели умерла? Отчего же?
— Гм!
А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, — раздражительно и как бы нечаянно проговорил
вдруг Раскольников.