Неточные совпадения
Замечу при сем, в виде феномена, что я не помню ни одного исключения: все
спрашивали.
Но все
спрашивали, все до единого.
Услыхав, что я просто Долгорукий, спрашивавший обыкновенно обмеривал меня тупым и глупо-равнодушным взглядом, свидетельствовавшим, что он сам не знает, зачем
спросил, и отходил прочь.
Товарищи-школьники
спрашивали всех оскорбительнее.
Школьник как
спрашивает новичка?
Вот для чего я
спрашиваю, а не из разврата.
Об месте этом они меня и не
спрашивали, а просто отдали меня на него, кажется, в самый первый день, как я приехал.
Спрашивать денег — прегадкая история, даже жалованье, если чувствуешь где-то в складках совести, что их не совсем заслужил.
Дня три назад, встретившись внизу с чиновником, я осведомился у него: у кого здесь
спрашивают жалованье?
— Я бы должен был
спросить двадцать пять рублей; но так как тут все-таки риск, что вы отступитесь, то я
спросил только десять для верности. Не спущу ни копейки.
Действительно, Крафт мог засидеться у Дергачева, и тогда где же мне его ждать? К Дергачеву я не трусил, но идти не хотел, несмотря на то что Ефим тащил меня туда уже третий раз. И при этом «трусишь» всегда произносил с прескверной улыбкой на мой счет. Тут была не трусость, объявляю заранее, а если я боялся, то совсем другого. На этот раз пойти решился; это тоже было в двух шагах. Дорогой я
спросил Ефима, все ли еще он держит намерение бежать в Америку?
А между тем
спросите, — я бы не променял моего, может быть, даже очень пошлого лица, на его лицо, которое казалось мне так привлекательным.
— Господа, — дрожал я весь, — я мою идею вам не скажу ни за что, но я вас, напротив, с вашей же точки
спрошу, — не думайте, что с моей, потому что я, может быть, в тысячу раз больше люблю человечество, чем вы все, вместе взятые!
Продолжая «ничего не стыдиться», я еще на лесенке нагнал Васина, отстав от Крафта, как от второстепенности, и с самым натуральным видом, точно ничего не случилось,
спросил...
— Вы с меня много
спрашиваете. Мне кажется, этот человек способен задать себе огромные требования и, может быть, их выполнить, — но отчету никому не отдающий.
— Пусть я буду виноват перед собой… Я люблю быть виновным перед собой… Крафт, простите, что я у вас вру. Скажите, неужели вы тоже в этом кружке? Я вот об чем хотел
спросить.
— Вам очень дорог этот человек? —
спросил Крафт с видимым и большим участием, которое я прочел на его лице в ту минуту.
Зачем они не подходят прямо и откровенно и к чему я непременно сам и первый обязан к ним лезть? — вот о чем я себя
спрашивал.
— Лиза, я сегодня видел Васина, и он у меня про тебя
спросил. Ты знакома?
— Стало быть, уж никакой надежды князьям? —
спросила Татьяна Павловна.
— Мама, а не помните ли вы, как вы были в деревне, где я рос, кажется, до шести — или семилетнего моего возраста, и, главное, были ли вы в этой деревне в самом деле когда-нибудь, или мне только как во сне мерещится, что я вас в первый раз там увидел? Я вас давно уже хотел об этом
спросить, да откладывал; теперь время пришло.
— Ну вот, я вас весь месяц и хотел об этом
спросить.
— Я стоял, смотрел на вас и вдруг прокричал: «Ах, как хорошо, настоящий Чацкий!» Вы вдруг обернулись ко мне и
спрашиваете: «Да разве ты уже знаешь Чацкого?» — а сами сели на диван и принялись за кофей в самом прелестном расположении духа, — так бы вас и расцеловал.
Я уйду, а потом в другом месте где-нибудь и у кого-нибудь
спрошу: в какую заставу идти, если в такой-то город, ну и выйду, и пойду, и пойду.
Кто бы с него больше для тебя
спросил аль потребовал?
Особенно я люблю дорогой, спеша, или сам что-нибудь у кого
спросить по делу, или если меня кто об чем-нибудь
спросит: и вопрос и ответ всегда кратки, ясны, толковы, задаются не останавливаясь и всегда почти дружелюбны, а готовность ответить наибольшая во дню.
— Да уж по тому одному не пойду, что согласись я теперь, что тогда пойду, так ты весь этот срок апелляции таскаться начнешь ко мне каждый день. А главное, все это вздор, вот и все. И стану я из-за тебя мою карьеру ломать? И вдруг князь меня
спросит: «Вас кто прислал?» — «Долгорукий». — «А какое дело Долгорукому до Версилова?» Так я должен ему твою родословную объяснять, что ли? Да ведь он расхохочется!
— Нет, это я вас
спрашиваю.
— Нет-с, — поднял он вверх обе брови, — это вы меня
спросите про господина Версилова! Что я вам говорил сейчас насчет основательности? Полтора года назад, из-за этого ребенка, он бы мог усовершенствованное дельце завершить — да-с, а он шлепнулся, да-с.
Начался разговор, Стебельков заговорил громко, все порываясь в комнату; я не помню слов, но он говорил про Версилова, что может сообщить, все разъяснить — «нет-с, вы меня
спросите», «нет-с, вы ко мне приходите» — в этом роде.
— О, вернулся еще вчера, я сейчас у него была… Я именно и пришла к вам в такой тревоге, у меня руки-ноги дрожат, я хотела вас попросить, ангел мой Татьяна Павловна, так как вы всех знаете, нельзя ли узнать хоть в бумагах его, потому что непременно теперь от него остались бумаги, так к кому ж они теперь от него пойдут? Пожалуй, опять в чьи-нибудь опасные руки попадут? Я вашего совета прибежала
спросить.
Объяснение это последовало при странных и необыкновенных обстоятельствах. Я уже упоминал, что мы жили в особом флигеле на дворе; эта квартира была помечена тринадцатым номером. Еще не войдя в ворота, я услышал женский голос, спрашивавший у кого-то громко, с нетерпением и раздражением: «Где квартира номер тринадцать?» Это
спрашивала дама, тут же близ ворот, отворив дверь в мелочную лавочку; но ей там, кажется, ничего не ответили или даже прогнали, и она сходила с крылечка вниз, с надрывом и злобой.
— Я уже целый час ищу дворника, у всех
спрашиваю, по всем лестницам взбиралась.
Послезавтра возвращается она от купца, бледная, дрожит вся, бросилась на кровать — поняла я все и
спрашивать не смею.
Только этак мы друг с дружкой сидим, а ваша Настасья входит и говорит: „Какая-то вас там барыня
спрашивает, осведомляется“.
Рассказала потом: „
Спрашиваю, говорит, у дворника: где квартира номер такой-то?“ Дворник, говорит, и поглядел на меня: „А вам чего, говорит, в той квартире надоть?“ Так странно это сказал, так, что уж тут можно б было спохватиться.
Входит это она,
спрашивает, и набежали тотчас со всех сторон женщины: „Пожалуйте, пожалуйте!“ — все женщины, смеются, бросились, нарумяненные, скверные, на фортепьянах играют, тащат ее; „я, было, говорит, от них вон, да уж не пускают“.
— Чем странная? —
спросил Васин.
— Меня, меня, конечно меня! Послушай, ведь ты же меня сам видел, ведь ты же мне глядел в глаза, и я тебе глядела в глаза, так как же ты
спрашиваешь, меня ли ты встретил? Ну характер! А знаешь, я ужасно хотела рассмеяться, когда ты там мне в глаза глядел, ты ужасно смешно глядел.
— До сих пор еще не
спросил! Только вчера в первый раз, как я в слове оговорилась, удостоили обратить внимание, милостивый государь, господин мудрец.
Он не
спрашивал, я и не говорил.
— Во-первых, я не застал начала и не знаю, о чем вы говорили, а во-вторых, чем же бесчестен Версилов, позвольте вас это
спросить?
— Я с вас, кажется, не
спрашиваю, — вдруг оскалился князь.
— Вам, кажется, очень знакома была за границей Катерина Николаевна Ахмакова? —
спросил гость князя.
— Вы… наверно это знаете? —
спросил князь Нащокина, с видимым волнением и с особенным ударением выговаривая свой вопрос.
— А вы зачем давеча тоже молчали и не
спросили? — раздвинул он рот в самодовольнейшую улыбку.
— Об этой идее я, конечно, слышал, и знаю все; но я никогда не говорил с князем об этой идее. Я знаю только, что эта идея родилась в уме старого князя Сокольского, который и теперь болен; но я никогда ничего не говорил и в том не участвовал. Объявляя вам об этом единственно для объяснения, позволю вас
спросить, во-первых: для чего вы-то со мной об этом заговорили? А во-вторых, неужели князь с вами о таких вещах говорит?
— Что вы теперь делаете? —
спросила Анна Андреевна. (Замечу, что она именно даже просила меня побывать к ней сегодня.)
— У него был Нащокин? — вдруг, веско и как бы удивившись,
спросила Анна Андреевна.
Я решил наконец, что войду, позвоню, отворит кухарка, и я
спрошу: «Дома Татьяна Павловна?» Коли нет дома, значит «свидание».