Неточные совпадения
Скоро мне наскучило
и ухо привыкло, так что я хоть
и продолжал слушать, но механически, а иногда
и совсем забывая, что слушаю,
как вдруг произошло что-то чрезвычайное, точно
как бы кто-то соскочил со стула обеими ногами или вдруг вскочил с места
и затопал; затем раздался стон
и вдруг крик, даже
и не крик, а визг, животный, озлобленный
и которому уже все
равно, услышат чужие или нет.
Я на водах в Германии, на минеральных водах,
как и бывал неоднократно, на
каких — это все
равно.
Мне было все
равно, потому что я решился,
и, кроме того, все это меня поражало; я сел молча в угол,
как можно более в угол,
и просидел, не смигнув
и не пошевельнувшись, до конца объяснения…
Мама стала просить их обоих «не оставить сиротки, все
равно он что сиротка теперь, окажите благодеяние ваше…» —
и она со слезами на глазах поклонилась им обоим, каждому раздельно, каждому глубоким поклоном, именно
как кланяются «из простых», когда приходят просить о чем-нибудь важных господ.
— Ну, все
равно, возьми
и с платочком, чистенький, пригодится, может, четыре двугривенных тут, может, понадобятся, прости, голубчик, больше-то
как раз сама не имею… прости, голубчик.
И ежели вмале мне угодит, то достаточный капитал ему отпишу; а совсем ежели угодит, то
и всего состояния нашего могу его, по смерти, преемником утвердить,
равно как родного бы сына, с тем, однако, чтобы ваша милость, окромя великих праздников, в дом не жаловали.
— А я, — говорит Петр Степанович, — вот
как придумал: небо открывать не станем
и ангелов писать нечего; а спущу я с неба,
как бы в встречу ему, луч; такой один светлый луч: все
равно как бы нечто
и выйдет.
—
Как не желать? но не очень. Мне почти ничего не надо, ни рубля сверх. Я в золотом платье
и я
как есть — это все
равно; золотое платье ничего не прибавит Васину. Куски не соблазняют меня: могут ли места или почести стоить того места, которого я стою?
— Андрей Петрович, — схватил я его за руку, не подумав
и почти в вдохновении,
как часто со мною случается (дело было почти в темноте), — Андрей Петрович, я молчал, — ведь вы видели это, — я все молчал до сих пор, знаете для чего? Для того, чтоб избегнуть ваших тайн. Я прямо положил их не знать никогда. Я — трус, я боюсь, что ваши тайны вырвут вас из моего сердца уже совсем, а я не хочу этого. А коли так, то зачем бы
и вам знать мои секреты? Пусть бы
и вам все
равно, куда бы я ни пошел! Не так ли?
Все это я таил с тех самых пор в моем сердце, а теперь пришло время
и — я подвожу итог. Но опять-таки
и в последний раз: я, может быть, на целую половину или даже на семьдесят пять процентов налгал на себя! В ту ночь я ненавидел ее,
как исступленный, а потом
как разбушевавшийся пьяный. Я сказал уже, что это был хаос чувств
и ощущений, в котором я сам ничего разобрать не мог. Но, все
равно, их надо было высказать, потому что хоть часть этих чувств да была же наверно.
Она смиренно помогала маме, ходила за больным Андреем Петровичем, но стала ужасно неразговорчива, ни на кого
и ни на что даже не взглядывала,
как будто ей все
равно,
как будто она лишь проходит мимо.
К тому же мое описание вышло бы отчасти и лишним, потому что в речах прокурора и защитника, когда приступили к прениям, весь ход и смысл всех данных и выслушанных показаний были сведены как бы в одну точку с ярким и характерным освещением, а эти две замечательные речи я, по крайней мере местами, записал в полноте и передам в свое время,
равно как и один чрезвычайный и совсем неожиданный эпизод процесса, разыгравшийся внезапно еще до судебных прений и несомненно повлиявший на грозный и роковой исход его.
Неточные совпадения
Смотритель подумал с минуту
и отвечал, что в истории многое покрыто мраком; но что был, однако же, некто Карл Простодушный, который имел на плечах хотя
и не порожний, но все
равно как бы порожний сосуд, а войны вел
и трактаты заключал.
Излишняя тучность точно так же,
как и излишняя скаредность,
равно могут иметь неприятные последствия.
― Ну,
как же! Ну, князь Чеченский, известный. Ну, всё
равно. Вот он всегда на бильярде играет. Он еще года три тому назад не был в шлюпиках
и храбрился.
И сам других шлюпиками называл. Только приезжает он раз, а швейцар наш… ты знаешь, Василий? Ну, этот толстый. Он бонмотист большой. Вот
и спрашивает князь Чеченский у него: «ну что, Василий, кто да кто приехал? А шлюпики есть?» А он ему говорит: «вы третий». Да, брат, так-то!
— Я не знаю! — вскакивая сказал Левин. — Если бы вы знали,
как вы больно мне делаете! Всё
равно,
как у вас бы умер ребенок, а вам бы говорили: а вот он был бы такой, такой,
и мог бы жить,
и вы бы на него радовались. А он умер, умер, умер…
Главные качества Степана Аркадьича, заслужившие ему это общее уважение по службе, состояли, во-первых, в чрезвычайной снисходительности к людям, основанной в нем на сознании своих недостатков; во-вторых, в совершенной либеральности, не той, про которую он вычитал в газетах, но той, что у него была в крови
и с которою он совершенно
равно и одинаково относился ко всем людям,
какого бы состояния
и звания они ни были,
и в-третьих — главное — в совершенном равнодушии к тому делу, которым он занимался, вследствие чего он никогда не увлекался
и не делал ошибок.