Неточные совпадения
Рассказывали про него, что он, никогда
не выезжавший из
своей деревни даже в Москву, однажды вдруг решился поехать за границу на какие-то воды, и поехал
не более как на несколько недель, единственно для того, чтоб услышать какого-то знаменитого скрипача, который, как уведомляли газеты, собирался дать на водах три концерта.
Связь эта была необъяснимая и странная, потому что никто
не замечал, чтоб он хоть сколько-нибудь изменился в
своем поведении из подражания товарищу, и даже сам помещик, который сначала запрещал ему водиться с итальянцем, смотрел потом сквозь пальцы на их дружбу.
Ясное дело, что таким ответом он коснулся самой чувствительной струны в характере помещика. Дело в том, что тот всегда с гордостию говорил, что знает, как обращаться со
своими музыкантами, потому что все они до одного истинные артисты и что, благодаря им, его оркестр
не только лучше графского, но и
не хуже столичного.
Ступай же вон и
не раздражай меня
своим присутствием!
Помещик гнал от себя всех, на кого сердился, потому что боялся за себя и за
свою горячность. А ни за что бы он
не захотел поступить слишком строго с «артистом», как он называл
своих музыкантов.
Торг
не состоялся, и, казалось, тем дело и кончилось, как вдруг, через месяц, графский скрипач затеял ужасное дело: под
своею ответственностью он подал на моего отчима донос, в котором доказывал, что отчим виновен в смерти итальянца и умертвил его с корыстною целью: овладеть богатым наследством.
Музыкант стоял на
своем, божился, что он прав, доказывал, что апоплексический удар произошел
не от пьянства, а от отравы, и требовал следствия в другой раз.
Помещик смотрел на дело Ефимова как на дело, касающееся всего оркестра, потому что хорошим поведением
своих музыкантов он дорожил если
не более, то по крайней мере наравне с их дарованиями.
Тогда мой отчим ответил с запальчивостью, что лучше наказание, суд и хоть опять уголовное следствие, чем то житье, которое он испытал до сих пор, состоя в помещичьем оркестре и
не имея средств оставить его раньше, за
своею крайнею бедностью, и с этими словами вышел из залы вместе с арестовавшими его.
Ефимов
не отвечал. Помещик повторил
свой вопрос, и какое-то глубокое чувство, какая-то странная тоска звучала в словах его.
Жив
не могу быть, покамест ты мне
не сыграешь того, по
своей доброй воле и охоте, что французу играл.
Тут он взял скрипку и начал играть
свои варияции на русские песни. Б. говорил, что эти варияции — его первая и лучшая пьеса на скрипке и что больше он никогда ничего
не играл так хорошо и с таким вдохновением. Помещик, который и без того
не мог равнодушно слышать музыку, плакал навзрыд. Когда игра кончилась, он встал со стула, вынул триста рублей, подал их моему отчиму и сказал...
Но эта идея была темная, неясная; это был какой-то неотразимый внутренний призыв, который наконец с годами потерял
свою первую ясность в глазах самого Ефимова, и когда он явился в Петербург, то уже действовал почти бессознательно, по какой-то вечной, старинной привычке вечного желания и обдумывания этого путешествия и почти уже сам
не зная, что придется ему делать в столице.
Иначе он
не мог и представить себе будущую судьбу
своего товарища.
Несчастный целые семь лет до того удовлетворялся одними мечтами о будущей славе
своей, что даже
не заметил, как потерял самое первоначальное в нашем искусстве, как утратил даже самый первоначальный механизм дела.
Порой ему удавалось на
своем грубом, простом языке, чуждом всякой науки, говорить мне такие глубокие истины, что я становился в тупик и
не мог понять, каким образом он угадал это все, никогда ничего
не читав, никогда ничему
не учившись, и я много обязан ему, — прибавлял Б., — ему и его советам в собственном усовершенствовании.
Я тоже страстно любил
свое искусство, хотя знал при самом начале моего пути, что большего мне
не дано, что я буду, в собственном смысле, чернорабочий в искусстве; но зато я горжусь тем, что
не зарыл, как ленивый раб, того, что мне дано было от природы, а, напротив, возрастил сторицею, и если хвалят мою отчетливость в игре, удивляются выработанности механизма, то всем этим я обязан беспрерывному, неусыпному труду, ясному сознанию сил
своих, добровольному самоуничтожению и вечной вражде к заносчивости, к раннему самоудовлетворению и к лени как естественному следствию этого самоудовлетворения».
Наконец, Ефимов начал оставлять
свою скрипку и
не притрогивался иногда к ней по целым неделям.
Ефимов как будто
не хотел и заметить нужды
своего товарища: он обращался с ним сурово и по целым неделям
не удостоивал его ни одним словом.
Однажды Б. заметил ему самым кротким образом, что
не худо бы ему было
не слишком пренебрегать
своей скрипкой, чтоб
не отучить от себя совсем инструмента; тогда Ефимов совсем рассердился и объявил, что он нарочно
не дотронется никогда до
своей скрипки, как будто воображая, что кто-нибудь будет упрашивать его о том на коленях.
Б.
не ответил на это ни слова, но Ефимов, надумавшись об этом приглашении в отсутствие
своего товарища который ушел играть, вообразил, что все это было только намеком на то, что он живет на счет Б., и желание дать знать, чтоб он тоже попробовал заработывать деньги.
Он действительно исчез куда-то на два дня, но на третий явился опять, как ни в чем
не бывало, и снова начал продолжать
свою прежнюю жизнь.
Ты чувствовал, что тебе нужна другая дорога, более широкая, что тебе суждены другие цели, но ты
не понимал, как это сделается, и в тоске
своей возненавидел все, что тебя окружало тогда.
Твои шесть лет бедности и нищеты
не погибли даром; ты учился, ты думал, ты сознавал себя и
свои силы, ты понимаешь теперь искусство и
свое назначение.
Смелей же, подожди, поучись, и если
не надеешься на силы
свои, так иди на авось; в тебе есть жар, есть чувство.
Однакож он горячо сжал ему руку, поблагодарил его и, скорый в
своих переходах от глубокого самоуничтожения и уныния до крайней надменности и дерзости, объявил самонадеянно, чтоб друг его
не беспокоился об его участи, что он знает, как устроить
свою судьбу, что скоро и он надеется достать себе покровительство, даст концерт и тогда разом зазовет себе и славу и деньги.
Б. пожал плечами, но
не противоречил
своему бывшему товарищу, и они расстались, хотя, разумеется, ненадолго.
Он
не мог так легко разувериться в том, что так долго составляло всю жизнь его, и до последней минуты
своей думал, что минута еще
не ушла.
Это была живая отговорка, и, действительно, мой отчим чуть
не помешался на той идее, что, когда он схоронит жену, которая погубила его, все пойдет
своим чередом.
Матушка, которая до самой смерти
своей страстно любила его, несмотря ни на что,
не могла выносить такой жизни.
Б. долго убеждал
своего прежнего товарища; наконец объявил ему, что если он
не захочет исправиться, то ни в чем ему
не поможет; сказал без околичностей, что денег ему
не даст, потому что он их пропьет, и попросил наконец сыграть ему что-нибудь на скрипке, чтоб посмотреть, что можно будет для него сделать.
Но он
не покинул так скоро
своего места.
Он стал приходить к прежним сослуживцам, рады или
не рады были они такому гостю, разносил сплетни, болтал вздор, плакался на
свое житье-бытье и звал всех к себе глядеть злодейку жену его.
Всех петербургских скрипачей он знал наперечет и, по
своим понятиям, ни в ком из них
не находил себе соперника.
Последовало формальное изгнание, и, в последние два года
своей жизни, отчим как будто в воду канул и его уже нигде
не видали.
Он позвал его, но отчим обиделся, сделал вид, будто ничего
не слыхал, нахлобучил на глаза
свою старую исковерканную шляпу и прошел мимо.
«Отчего, — думала я, — отчего я вижу других людей, как-то и с виду непохожих на моих родителей? отчего я замечала смех на других лицах и отчего меня тут же поражало то, что в нашем углу никогда
не смеются, никогда
не радуются?» Какая сила, какая причина заставила меня, девятилетнего ребенка, так прилежно осматриваться и вслушиваться в каждое слово тех людей, которых мне случалось встречать или на нашей лестнице, или на улице, когда я по вечеру, прикрыв
свои лохмотья старой матушкиной кацавейкой, шла в лавочку с медными деньгами купить на несколько грошей сахару, чаю или хлеба?
Она
не могла так возбудить меня против себя единственно только строгостью
своею со мною.
Не то чтоб так действовала на меня сказка, — нет, но я все брала за истину, тут же давала волю
своей богатой фантазии и тотчас же смешивала с вымыслом действительность.
Я была уверена, с
своей стороны, что все это как-то скоро совершится, но как и в каком виде все это будет —
не знала и только мучила себя, ломая над этим голову.
Порой — и случалось это особенно по вечерам — мне казалось, что батюшка вот-вот тотчас мигнет мне украдкой, вызовет меня в сени; я, мимоходом, потихоньку от матушки, захвачу
свою азбуку и еще нашу картину, какую-то дрянную литографию, которая с незапамятных времен висела без рамки на стене и которую я решила непременно взять с собою, и мы куда-нибудь убежим потихоньку, так что уж никогда более
не воротимся домой к матушке.
Он играл разные безмолвные роли в свите Фортинбраса или был один из тех рыцарей Вероны, которые все разом, в числе двадцати человек, поднимают кверху картонные кинжалы и кричат: «Умрем за короля!» Но, уж верно,
не было ни одного актера на свете, так страстно преданного
своим ролям, как этот Карл Федорыч.
Оба виделись очень часто, и оба оплакивали
свой пагубный жребий и то, что они
не узнаны людьми.
Сверх того, батюшка никак
не мог понять в
своей исключительности, что балетное искусство — тоже искусство, чем обижал бедного немца до слез.
Б. рассказал очень многое о дружбе его с отцом; между прочим, что они
не раз сходились вместе и выпив немного, начинали вместе плакать о
своей судьбе, о том, что они
не узнаны.
Я засмеялась ему, потому что
не могла удержать
своего чувства, когда его видела, и он, нагибаясь поцеловать меня, заметил в моей руке серебряную монету…
— Ну, хорошо, хорошо; ведь я знал, что ты умная девочка, — сказал он, улыбаясь дрожащими губами и
не скрывая более
своего восторга, когда почувствовал деньги в руках. — Ты добрая девочка, ты ангельчик мой! Вот дай тебе я ручку поцелую!
«Экая ты бедненькая, Неточка! — сказала матушка, укладывая меня на постель и укутывая
своим старым салопом, ибо заметила, что я вся дрожу в лихорадочном ознобе, — ты, верно, будешь такая же больная, как я!» Тут она так грустно посмотрела на меня, что я
не могла вынести ее взгляда, зажмурилась и отворотилась.
Зала
не могла вместить и десятой доли энтузиастов, имевших возможность дать двадцать пять рублей за вход; но европейское имя С-ца, его увенчанная лаврами старость, неувядаемая свежесть таланта, слухи, что в последнее время он уже редко брал в руки смычок в угоду публике, уверение, что он уже в последний раз объезжает Европу и потом совсем перестанет играть, произвели
свой эффект.
Но весь ужас в том, что вот уже восемь лет, как он почти уверен в нем, и восемь лет борется со
своею совестно, чтоб сознаться в том
не почти, а вполне.