Неточные совпадения
Я, однако же, на час втихомолку сбегал и Настасью Филипповну опять видел; всю ту ночь не
спал.
— Ничему не могу научить, — смеялся и князь, —
я все почти время за границей прожил в этой швейцарской деревне; редко выезжал куда-нибудь недалеко; чему же
я вас научу? Сначала
мне было только нескучно;
я стал скоро выздоравливать; потом
мне каждый день становился дорог, и чем дальше, тем дороже, так что
я стал это замечать. Ложился
спать я очень довольный, а вставал еще счастливее. А почему это все — довольно трудно рассказать.
—
Я в Лионе видел,
я туда с Шнейдером ездил, он
меня брал. Как приехал, так и
попал.
Напротив, голова ужасно живет и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу;
я воображаю, так и стучат разные мысли, всё неконченные и, может быть, и смешные, посторонние такие мысли: «Вот этот глядит — у него бородавка на лбу, вот у палача одна нижняя пуговица заржавела…», а между тем все знаешь и все помнишь; одна такая точка есть, которой никак нельзя забыть, и в обморок
упасть нельзя, и все около нее, около этой точки ходит и вертится.
— И вы совершенно, совершенно
попали на мою идею, молодой друг мой, — воскликнул генерал восторженно, —
я вас не за этою мелочью звал! — продолжал он, подхватывая, впрочем, деньги и отправляя их в карман, —
я именно звал вас, чтобы пригласить в товарищи на поход к Настасье Филипповне или, лучше сказать, на поход на Настасью Филипповну!
— А того не знает, что, может быть,
я, пьяница и потаскун, грабитель и лиходей, за одно только и стою, что вот этого зубоскала, еще младенца, в свивальники обертывал, да в корыте мыл, да у нищей, овдовевшей сестры Анисьи,
я, такой же нищий, по ночам просиживал, напролет не
спал, за обоими ими больными ходил, у дворника внизу дрова воровал, ему песни пел, в пальцы прищелкивал, с голодным-то брюхом, вот и вынянчил, вон он смеется теперь надо
мной!
И что тебе в том, червяк, что
я, ложась на ночь
спать, на молитве вздумал ее, грешницу великую, помянуть.
— Полторы сутки ровно не
спал, не ел, не пил, из комнаты ее не выходил, на коленки перед ней становился: «Умру, говорю, не выйду, пока не простишь, а прикажешь вывести — утоплюсь; потому — что
я без тебя теперь буду?» Точно сумасшедшая она была весь тот день, то плакала, то убивать
меня собиралась ножом, то ругалась надо
мной.
— «А о чем же ты теперь думаешь?» — «А вот встанешь с места, пройдешь мимо, а
я на тебя гляжу и за тобою слежу; прошумит твое платье, а у
меня сердце
падает, а выйдешь из комнаты,
я о каждом твоем словечке вспоминаю, и каким голосом и что сказала; а ночь всю эту ни о чем и не думал, всё слушал, как ты во сне дышала, да как раза два шевельнулась…» — «Да ты, — засмеялась она, — пожалуй, и о том, что
меня избил, не думаешь и не помнишь?» — «Может, говорю, и думаю, не знаю».
А
мне на мысль пришло, что если бы не было с тобой этой
напасти, не приключилась бы эта любовь, так ты, пожалуй, точь-в-точь как твой отец бы стал, да и в весьма скором времени.
— Да ты
спишь, что ли? Если не хочешь, батюшка, так ведь
я его к себе переведу! Господи, да он и сам чуть на ногах стоит! Да ты болен, что ли?
— И
я не знаю, — засмеялся вдруг Евгений Павлович. — Ей-богу, никаких сношений по этим векселям не имел, ну, верите честному слову!.. Да что с вами, вы в обморок
падаете?
Либерализм не есть грех; это необходимая составная часть всего целого, которое без него распадется или замертвеет; либерализм имеет такое же право существовать, как и самый благонравный консерватизм; но
я на русский либерализм
нападаю, и опять-таки повторяю, что за то, собственно, и
нападаю на него, что русский либерал не есть русский либерал, а есть не русский либерал.
— Нравится вам местоположение?
Я иногда рано, часов в семь утра, когда все еще
спят, сюда одна прихожу сидеть.
— Пуля
попала так низко, что, верно, Дантес целил куда-нибудь выше, в грудь или в голову; а так, как она
попала, никто не целит, стало быть, скорее всего пуля
попала в Пушкина случайно, уже с промаха.
Мне это компетентные люди говорили.
Я хочу, чтобы вы каждый день стреляли по нескольку раз и непременно бы научились в цель
попадать.
— Да что, князь, ты и сам как-нибудь к этакой не
попал ли?
Я кое-что слышал про тебя, если правда?
Я теперь посижу и подожду, если велите, пока разойдется компания; притом же
мне некуда более деваться:
я так взволнован, что и
спать не лягу.
— Ипполит, — сказал князь, — закройте вашу рукопись и отдайте ее
мне, а сами ложитесь
спать здесь, в моей комнате. Мы поговорим пред сном и завтра; но с тем, чтоб уж никогда не развертывать эти листы. Хотите?
— Сделаю, непременно сделаю и завтра же
нападу на дядю; и
я даже рад, и вы так всё это хорошо рассказали… Но как это вам, Терентьев, вздумалось все-таки ко
мне обратиться?
Я с жадностью схватился за эту новую мысль, с жадностью разбирал ее во всех ее излучинах, во всех видах ее (
я не
спал всю ночь), и чем более
я в нее углублялся, чем более принимал ее в себя, тем более
я пугался.
Страшный испуг
напал на
меня наконец и не оставлял и в следующие затем дни.
Коля уверял
меня, когда
я совсем очнулся, что
я вовсе не
спал и что всё это время говорил с ним о Сурикове.
Я думаю, что был уже час первый в начале;
я совершенно не
спал и лежал с открытыми глазами; вдруг дверь моей комнаты отворилась, и вошел Рогожин.
— Сущность та же, хотя, может быть, и разные амплуа. Увидите, если этот господин не способен укокошить десять душ, собственно для одной «шутки», точь-в-точь как он сам нам прочел давеча в объяснении. Теперь
мне эти слова его
спать не дадут.
— Это вы! — пробормотал князь, еще не совсем опомнившись и с удивлением узнавая ее. — Ах да! Это свидание…
я здесь
спал.
— Только все-таки
я бы никак не заснула на вашем месте; стало быть, вы, куда ни приткнетесь, так тут уж и
спите; это очень нехорошо с вашей стороны.
— Да ведь
я всю ночь не
спал, а потом ходил, ходил, был на музыке…
— Дома, все, мать, сестры, отец, князь Щ., даже мерзкий ваш Коля! Если прямо не говорят, то так думают.
Я им всем в глаза это высказала, и матери, и отцу. Maman была больна целый день; а на другой день Александра и папаша сказали
мне, что
я сама не понимаю, что вру и какие слова говорю. А
я им тут прямо отрезала, что
я уже всё понимаю, все слова, что
я уже не маленькая, что
я еще два года назад нарочно два романа Поль де Кока прочла, чтобы про всё узнать. Maman, как услышала, чуть в обморок не
упала.
— Ничего;
я мало
спал; ослаб,
я… мы действительно про вас говорили тогда, Аглая…
— Нет, уж вы, батюшка, теперь не уходите, — остановила князя Лизавета Прокофьевна, — сделайте одолжение, пожалуйте ко
мне объясниться… Что же это за мука такая,
я и так всю ночь не
спала…
— Здравствуйте; у
меня немного голова кружится;
я плохо
спал;
я бы заснул.
— Почему вы знаете, что
я ходил в парке и дома не
спал?
—
Я, Костя Лебедев, Бурдовский; Келлер побыл немного, а потом перешел
спать к Лебедеву, потому что у нас не на чем было лечь.
— В семь часов; зашел ко
мне мимоходом:
я дежурю! Сказал, что идет доночевывать к Вилкину, — пьяница такой есть один, Вилкин. Ну, иду! А вот и Лукьян Тимофеич… Князь хочет
спать, Лукьян Тимофеич; оглобли назад!
— Maman не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится
спать,
я тоже иду. Мы сегодня весь вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.
Вдруг взгляд Наполеона случайно
падает на
меня, странная мысль мелькает в глазах его.
— Да, да; да, да, — качал головою князь, начиная краснеть, — да, это почти что ведь так; и знаете,
я действительно почти всю ночь накануне не
спал, в вагоне, и всю запрошлую ночь, и очень был расстроен…
—
Я, ей-богу, ничего не допускал.
Я до сих пор не понимаю, как всё это сделалось…
я —
я побежал тогда за Аглаей Ивановной, а Настасья Филипповна
упала в обморок; а потом
меня всё не пускают до сих пор к Аглае Ивановне.
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».