Неточные совпадения
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему
была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так что оторваться, кажется, не
хотелось; может
быть, тоже
был человек с воображением и попыткой на мысль.
Ему
хотелось жениться хорошо; ценитель красоты он
был чрезвычайный.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно
будет, если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так
хочется, и что, следственно, так и
быть должно, — «ну хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Помню: грусть во мне
была нестерпимая; мне даже
хотелось плакать; я все удивлялся и беспокоился: ужасно на меня подействовало, что всё это чужое; это я понял.
Потом, когда он простился с товарищами, настали те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он
будет думать: ему все
хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь
есть и живет, а через три минуты
будет уже нечто, кто-то или что-то, — так кто же?
Мне кажется, если, например, неминуемая гибель, дом на вас валится, то тут вдруг ужасно
захочется сесть и закрыть глаза и ждать —
будь что
будет!..
Мне
захотелось что-нибудь сделать Мари; ей очень надо
было денег дать, но денег там у меня никогда не
было ни копейки.
Я не разуверял их, что я вовсе не люблю Мари, то
есть не влюблен в нее, что мне ее только очень жаль
было; я по всему видел, что им так больше
хотелось, как они сами вообразили и положили промеж себя, и потому молчал и показывал вид, что они угадали.
Настасья Филипповна
была тоже очень поражена и поступком Гани, и ответом князя. Обыкновенно бледное и задумчивое лицо ее, так всё время не гармонировавшее с давешним как бы напускным ее смехом,
было очевидно взволновано теперь новым чувством; и, однако, все-таки ей как будто не
хотелось его выказывать, и насмешка словно усиливалась остаться в лице ее.
Был уже двенадцатый час. Князь знал, что у Епанчиных в городе он может застать теперь одного только генерала, по службе, да и то навряд. Ему подумалось, что генерал, пожалуй, еще возьмет его и тотчас же отвезет в Павловск, а ему до того времени очень
хотелось сделать один визит. На риск опоздать к Епанчиным и отложить свою поездку в Павловск до завтра, князь решился идти разыскивать дом, в который ему так
хотелось зайти.
Ему
было очень тяжело и
хотелось поскорее из этого дома.
Ему
захотелось теперь непременно проверить: действительно ли он стоял сейчас, может
быть, всего пять минут назад, пред окном этой лавки, не померещилось ли ему, не смешал ли он чего?
Но
была и особенная причина, почему ему уж так очень
захотелось проверить, стоял ли он тогда перед лавкой: в числе вещей, разложенных напоказ в окне лавки,
была одна вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу.
Рогожин давеча отрекся: он спросил с искривленною, леденящею улыбкой: «Чьи же
были глаза-то?» И князю ужасно
захотелось, еще недавно, в воксале Царскосельской дороги, — когда он садился в вагон, чтоб ехать к Аглае, и вдруг опять увидел эти глаза, уже в третий раз в этот день, — подойти к Рогожину и сказать ему, «чьи это
были глаза»!
Князь очень
был рад, что его оставили наконец одного; он сошел с террасы, перешел чрез дорогу и вошел в парк; ему
хотелось обдумать и разрешить один шаг.
Но этот «шаг»
был не из тех, которые обдумываются, а из тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему ужасно вдруг
захотелось оставить всё это здесь, а самому уехать назад, откуда приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с кем не простившись.
— Трудно объяснить, только не тех, про какие вы теперь, может
быть, думаете, — надежд… ну, одним словом, надежд будущего и радости о том, что, может
быть, я там не чужой, не иностранец. Мне очень вдруг на родине понравилось. В одно солнечное утро я взял перо и написал к ней письмо; почему к ней — не знаю. Иногда ведь
хочется друга подле; и мне, видно, друга
захотелось… — помолчав, прибавил князь.
Лизавета Прокофьевна пронзительно всматривалась в князя; может
быть, ей очень
хотелось узнать, какое впечатление производит на него известие о Евгении Павлыче.
Тема завязавшегося разговора, казалось,
была не многим по сердцу; разговор, как можно
было догадаться, начался из-за нетерпеливого спора и, конечно, всем бы
хотелось переменить сюжет, но Евгений Павлович, казалось, тем больше упорствовал и не смотрел на впечатление; приход князя как будто возбудил его еще более. Лизавета Прокофьевна хмурилась, хотя и не всё понимала. Аглая, сидевшая в стороне, почти в углу, не уходила, слушала и упорно молчала.
— Я припоминаю, что он стеной этой очень хвастался, — подхватил опять Евгений Павлыч, — без этой стены ему нельзя
будет красноречиво умереть, а ему очень
хочется красноречиво умереть.
Иногда ему
хотелось уйти куда-нибудь, совсем исчезнуть отсюда, и даже ему бы нравилось мрачное, пустынное место, только чтобы
быть одному с своими мыслями и чтобы никто не знал, где он находится.
Князь что-то пробормотал, сконфузясь, и вскочил со стула; но Аглая тотчас же села подле него, уселся опять и он. Она вдруг, но внимательно его осмотрела, потом посмотрела в окно, как бы безо всякой мысли, потом опять на него. «Может
быть, ей
хочется засмеяться, — подумалось князю. — Но нет, ведь она бы тогда засмеялась».
Если бы князь мог
быть в эту минуту внимательнее, то он, может
быть, догадался бы, что Ивану Федоровичу
хочется между прочим что-то и от него выведать, или, лучше сказать, прямо и открыто о чем-то спросить его, но все не удается дотронуться до самой главной точки.
Он уловил себя, впрочем, на одной мысли, от которой покатился вдруг со смеху; хотя смеяться
было и нечему, но ему всё
хотелось смеяться.
Видите, князь, мне хоть раз в жизни
хочется сделать совершенно честное дело, то
есть совершенно без задней мысли, ну, а я думаю, что я теперь, в эту минуту, не совсем способен к совершенно честному делу, да и вы, может
быть, тоже… то… и… ну, да мы потом объяснимся.
Наконец, пришла к нему женщина; он знал ее, знал до страдания; он всегда мог назвать ее и указать, — но странно, — у ней
было теперь как будто совсем не такое лицо, какое он всегда знал, и ему мучительно не
хотелось признать ее за ту женщину.
— То
есть, это… как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему, наверно,
хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может
быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул… хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
— Мне кажется, вы ко мне несправедливы, — сказал он, — ведь я ничего не нахожу дурного в том, что он так думал, потому что все склонны так думать; к тому же, может
быть, он и не думал совсем, а только этого хотел… ему
хотелось в последний раз с людьми встретиться, их уважение и любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то всё тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! Притом же у одних всё всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже…
Но всего тут ужаснее то, что она и сама, может
быть, не знала того, что только мне хочет доказать это, а бежала потому, что ей непременно, внутренно
хотелось сделать позорное дело, чтобы самой себе сказать тут же: «Вот ты сделала новый позор, стало
быть, ты низкая тварь!» О, может
быть, вы этого не поймете, Аглая!
— То-то и
есть, что смотрел-с! Слишком, слишком хорошо помню, что смотрел-с! На карачках ползал, щупал на этом месте руками, отставив стул, собственным глазам своим не веруя: и вижу, что нет ничего, пустое и гладкое место, вот как моя ладонь-с, а все-таки продолжаю щупать. Подобное малодушие-с всегда повторяется с человеком, когда уж очень
хочется отыскать… при значительных и печальных пропажах-с: и видит, что нет ничего, место пустое, а все-таки раз пятнадцать в него заглянет.
Она заговорила нетерпеливо и усиленно сурово; в первый раз она заговорила об этом «вечере». Для нее тоже мысль о гостях
была почти нестерпима; все это заметили. Может
быть, ей и ужасно
хотелось бы поссориться за это с родителями, но гордость и стыдливость помешали заговорить. Князь тотчас же понял, что и она за него боится (и не хочет признаться, что боится), и вдруг сам испугался.
Он проснулся в девятом часу, с головною болью, с беспорядком в мыслях, с странными впечатлениями. Ему ужасно почему-то
захотелось видеть Рогожина; видеть и много говорить с ним, — о чем именно, он и сам не знал; потом он уже совсем решился
было пойти зачем-то к Ипполиту. Что-то смутное
было в его сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в это утро, произвели на него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление. Одно из этих приключений состояло в визите Лебедева.