Неточные совпадения
— Я посетителя такого, как вы, без секретаря доложить не могу, а к
тому же и сами, особливо давеча, заказали их не тревожить ни для
кого, пока там полковник, а Гаврила Ардалионыч без доклада идет.
Тот,
кого убивают разбойники, режут ночью, в лесу или как-нибудь, непременно еще надеется, что спасется, до самого последнего мгновения.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно будет, если он сейчас же и на
ком угодно женится, но что она приехала не позволить ему этот брак, и не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну хоть для
того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Потом, когда он простился с товарищами, настали
те две минуты, которые он отсчитал, чтобы думать про себя; он знал заранее, о чем он будет думать: ему все хотелось представить себе, как можно скорее и ярче, что вот как же это так: он теперь есть и живет, а через три минуты будет уже нечто, кто-то или что-то, — так
кто же?
«Вот
кто была причиной смерти этой почтенной женщины» (и неправда, потому что
та уже два года была больна), «вот она стоит пред вами и не смеет взглянуть, потому что она отмечена перстом божиим; вот она босая и в лохмотьях, — пример
тем, которые теряют добродетель!
— А, опять она! — вскричал Ганя, насмешливо и ненавистно смотря на сестру. — Маменька! клянусь вам в
том опять, в чем уже вам давал слово: никто и никогда не осмелится вам манкировать, пока я тут, пока я жив. О
ком бы ни шла речь, а я настою на полнейшем к вам уважении,
кто бы ни перешел чрез наш порог…
— Да чуть ли еще не бранила вас, князь. Простите, пожалуйста. Фердыщенко, вы-то как здесь, в такой час? Я думала, по крайней мере хоть вас не застану.
Кто? Какой князь? Мышкин? — переспросила она Ганю, который между
тем, все еще держа князя за плечо, успел отрекомендовать его.
Вы тут не всё знаете, князь… тут… и кроме
того, она убеждена, что я ее люблю до сумасшествия, клянусь вам, и, знаете ли, я крепко подозреваю, что и она меня любит, по-своему
то есть, знаете поговорку: «
Кого люблю,
того и бью».
[Хорошо смеется
тот,
кто смеется последним! (фр.)] Меня Епанчин почему так обижает?
— Перестать? Рассчитывать? Одному? Но с какой же стати, когда для меня это составляет капитальнейшее предприятие, от которого так много зависит в судьбе всего моего семейства? Но, молодой друг мой, вы плохо знаете Иволгина.
Кто говорит «Иволгин»,
тот говорит «стена»: надейся на Иволгина как на стену, вот как говорили еще в эскадроне, с которого начал я службу. Мне вот только по дороге на минутку зайти в один дом, где отдыхает душа моя, вот уже несколько лет, после тревог и испытаний…
А знаете что, когда я давеча рассказал ему про ваш случай, так он даже разозлился, говорит, что
тот,
кто пропустит пощечину и не вызовет на дуэль,
тот подлец.
В вознаграждение я и выпросил позволение говорить правду, так как всем известно, что правду говорят только
те, у
кого нет остроумия.
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда! Непременно, непременно!
Кто очень не хочет,
тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок из всей своей жизни рассказать, — это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же
кто позабудет,
то я тотчас берусь напомнить!
— Да как тут доказать, что я не солгу? — спросил Ганя. — А если солгу,
то вся мысль игры пропадает. И
кто же не солжет? Всякий непременно лгать станет.
— Позвольте, Настасья Филипповна, — вскричал генерал в припадке рыцарского великодушия, —
кому вы говорите? Да я из преданности одной останусь теперь подле вас, и если, например, есть какая опасность… К
тому же я, признаюсь, любопытствую чрезмерно. Я только насчет
того хотел, что они испортят ковры и, пожалуй, разобьют что-нибудь… Да и не надо бы их совсем, по-моему, Настасья Филипповна!
Князь пробыл в отлучке ровно шесть месяцев, и даже
те,
кто имел некоторые причины интересоваться его судьбой, слишком мало могли узнать о нем за всё это время.
Если бы
кто теперь взглянул на него из прежде знавших его полгода назад в Петербурге, в его первый приезд,
то, пожалуй бы, и заключил, что он наружностью переменился гораздо к лучшему.
— Да перестань, пьяный ты человек! Верите ли, князь, теперь он вздумал адвокатством заниматься, по судебным искам ходить; в красноречие пустился и всё высоким слогом с детьми дома говорит. Пред мировыми судьями пять дней
тому назад говорил. И
кого же взялся защищать: не старуху, которая его умоляла, просила, и которую подлец ростовщик ограбил, пятьсот рублей у ней, всё ее достояние, себе присвоил, а этого же самого ростовщика, Зайдлера какого-то, жида, за
то, что пятьдесят рублей обещал ему дать…
— Что ж, может, и впрямь не понимает, хе-хе! Говорят же про тебя, что ты…
того. Другого она любит, — вот что пойми! Точно так, как ее люблю теперь, точно так же она другого теперь любит. А другой этот, знаешь ты
кто? Это ты! Что, не знал, что ли?
Правда, мать… и,
кто знает, может, эта баба женой
тому же солдату была.
В «Весах» сказали ему, что Николай Ардалионович «вышли еще поутру-с, но, уходя, предуведомили, что если на случай придут
кто их спрашивать,
то чтоб известить, что они-с к трем часам, может быть, и придут-с.
— Просто-запросто есть одно странное русское стихотворение, — вступился наконец князь Щ., очевидно, желая поскорее замять и переменить разговор, — про «рыцаря бедного», отрывок без начала и конца. С месяц назад как-то раз смеялись все вместе после обеда и искали, по обыкновению, сюжета для будущей картины Аделаиды Ивановны. Вы знаете, что общая семейная задача давно уже в
том, чтобы сыскать сюжет для картины Аделаиды Ивановны. Тут и напали на «рыцаря бедного»,
кто первый, не помню…
— А я говорю А. Н. Б., и так хочу говорить, — с досадой перебила Аглая, — как бы
то ни было, а ясное дело, что этому бедному рыцарю уже всё равно стало:
кто бы ни была и что бы ни сделала его дама.
Кто бы ни были ваши свидетели, хотя бы и ваши друзья, но так как они не могут не согласиться с правом Бурдовского (потому что оно, очевидно, математическое),
то даже еще и лучше, что эти свидетели — ваши друзья; еще очевиднее представится истина.
— И правда, — резко решила генеральша, — говори, только потише и не увлекайся. Разжалобил ты меня… Князь! Ты не стоил бы, чтоб я у тебя чай пила, да уж так и быть, остаюсь, хотя ни у
кого не прошу прощенья! Ни у
кого! Вздор!.. Впрочем, если я тебя разбранила, князь,
то прости, если, впрочем, хочешь. Я, впрочем, никого не задерживаю, — обратилась она вдруг с видом необыкновенного гнева к мужу и дочерям, как будто они-то и были в чем-то ужасно пред ней виноваты, — я и одна домой сумею дойти…
Я, может быть, впрочем, не знаю… потому что сбиваюсь, но во всяком случае,
кто, кроме вас, мог остаться… по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним вечер и принять… во всем участие и… с
тем… что на другой день стыдно… (я, впрочем, согласен, что не так выражаюсь), я все это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу одному его превосходительства, вашего супруга, видно, как всё это для него неприятно…
Но этот «шаг» был не из
тех, которые обдумываются, а из
тех, которые именно не обдумываются, а на которые просто решаются: ему ужасно вдруг захотелось оставить всё это здесь, а самому уехать назад, откуда приехал, куда-нибудь подальше, в глушь, уехать сейчас же и даже ни с
кем не простившись.
Сомнения нет, что семейные мучения ее были неосновательны, причину имели ничтожную и до смешного были преувеличены; но если у
кого бородавка на носу или на лбу,
то ведь так и кажется, что всем только одно было и есть на свете, чтобы смотреть на вашу бородавку, над нею смеяться и осуждать вас за нее, хотя бы вы при этом открыли Америку.
Так как этим только троим до сих пор из всех русских писателей удалось сказать каждому нечто действительно свое, свое собственное, ни у
кого не заимствованное,
то тем самым эти трое и стали тотчас национальными.
Кто из русских людей скажет, напишет или сделает что-нибудь свое, свое неотъемлемое и незаимствованное,
тот неминуемо становится национальным, хотя бы он и по-русски плохо говорил.
— Милый князь, — как-то опасливо подхватил поскорее князь Щ., переглянувшись кое с
кем из присутствовавших, — рай на земле нелегко достается; а вы все-таки несколько на рай рассчитываете; рай — вещь трудная, князь, гораздо труднее, чем кажется вашему прекрасному сердцу. Перестанемте лучше, а
то мы все опять, пожалуй, сконфузимся, и тогда…
— Н-нет; может быть, и нет. Трус
тот,
кто боится и бежит; а
кто боится и не бежит,
тот еще не трус, — улыбнулся князь, пообдумав.
Если бы
кто сказал ему в эту минуту, что он влюбился, влюблен страстною любовью,
то он с удивлением отверг бы эту мысль и, может быть, даже с негодованием.
И если бы
кто прибавил к
тому, что записка Аглаи есть записка любовная, назначение любовного свидания,
то он сгорел бы со стыда за
того человека и, может быть, вызвал бы его на дуэль.
— А мое мнение
то, что
кто такими вопросами не интересуется,
тот великосветский шенапан-с!
— Я, господа, никого не принуждаю, опять-таки;
кто не хочет,
тот может и удалиться.
—
Кто посягает на единичную «милостыню», — начал я, —
тот посягает на природу человека и презирает его личное достоинство.
Правда, это лицо человека, только что снятого со креста,
то есть сохранившее в себе очень много живого, теплого; ничего еще не успело закостенеть, так что на лице умершего даже проглядывает страдание, как будто бы еще и теперь им ощущаемое (это очень хорошо схвачено артистом); но зато лицо не пощажено нисколько; тут одна природа, и воистину таков и должен быть труп человека,
кто бы он ни был, после таких мук.
Я положил умереть в Павловске, на восходе солнца и сойдя в парк, чтобы не обеспокоить никого на даче. Мое «Объяснение» достаточно объяснит всё дело полиции. Охотники до психологии и
те,
кому надо, могут вывести из него всё, что им будет угодно. Я бы не желал, однако ж, чтоб эта рукопись предана была гласности. Прошу князя сохранить экземпляр у себя и сообщить другой экземпляр Аглае Ивановне Епанчиной. Такова моя воля. Завещаю мой скелет в Медицинскую академию для научной пользы.
Еще недавно рассмешило меня предположение: что если бы мне вдруг вздумалось теперь убить
кого угодно, хоть десять человек разом, или сделать что-нибудь самое ужасное, что только считается самым ужасным на этом свете,
то в какой просак поставлен бы был предо мной суд с моими двумя-тремя неделями сроку и с уничтожением пыток и истязаний?
Но если я и не признаю суда над собой,
то все-таки знаю, что меня будут судить, когда я уже буду ответчиком глухим и безгласным. Не хочу уходить, не оставив слова в ответ, — слова свободного, а не вынужденного, — не для оправдания, — о нет! просить прощения мне не у
кого и не в чем, — а так, потому что сам желаю
того.
— Господа, если
кто из вас еще раз, вслух, при мне, усомнится в
том, что капсюль забыт нарочно, и станет утверждать, что несчастный молодой человек играл только комедию, —
то таковой из вас будет иметь дело со мной.
В таких случаях, чем более она краснела,
тем более, казалось, и сердилась на себя за это, что видимо выражалось в ее сверкавших глазах; обыкновенно, минуту спустя, она уже переносила свой гнев на
того, с
кем говорила, был или не был
тот виноват, и начинала с ним ссориться.
Иногда я доводил ее до
того, что она как бы опять видела кругом себя свет; но тотчас же опять возмущалась и до
того доходила, что меня же с горечью обвиняла за
то, что я высоко себя над нею ставлю (когда у меня и в мыслях этого не было), и прямо объявила мне, наконец, на предложение брака, что она ни от
кого не требует ни высокомерного сострадания, ни помощи, ни «возвеличения до себя».
— Из трех
то есть; но
кто же?
— Ну да, разумеется…
кого же более…
то есть, опять-таки, какие же улики?
И
кто станет интересоваться
тем, что он уходит, и даже именно к Вилкину?
Я засмеялся и говорю: «Слушай, говорю, генерал, если бы
кто другой мне это сказал про тебя,
то я бы тут же собственными руками мою голову снял, положил бы ее на большое блюдо и сам бы поднес ее на блюде всем сомневающимся: „Вот, дескать, видите эту голову, так вот этою собственною своею головой я за него поручусь, и не только голову, но даже в огонь“.
— Видите, Лукьян Тимофеич, тут страшное дело в ошибке. Этот Фердыщенко… я бы не желал говорить про него дурного… но этот Фердыщенко…
то есть,
кто знает, может быть, это и он!.. Я хочу сказать, что, может быть, он и в самом деле способнее к
тому, чем… чем другой.
«Когда вы развернете это письмо (так начиналось первое послание), вы прежде всего взглянете на подпись. Подпись всё вам скажет и всё разъяснит, так что мне нечего пред вами оправдываться и нечего вам разъяснять. Будь я хоть сколько-нибудь вам равна, вы бы могли еще обидеться такою дерзостью; но
кто я и
кто вы? Мы две такие противоположности, и я до
того пред вами из ряду вон, что я уже никак не могу вас обидеть, даже если б и захотела».