Неточные совпадения
Хотя князь был и дурачок, — лакей уж
это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то, что князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
—
Это могло быть, но не иначе, как по вашему приглашению. Я же, признаюсь, не остался бы и по приглашению, не почему-либо, а так… по характеру.
— Ну да; не нравится мне
этот ваш Фердыщенко: сальный шут какой-то. И не понимаю,
почему его так поощряет Настасья Филипповна? Да он взаправду, что ли, ей родственник?
И однако же, дело продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и генералом положено было до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а
это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Он прибавил в пояснение, что
эта сумма все равно назначена уже ей в его завещании; одним словом, что тут вовсе не вознаграждение какое-нибудь… и что, наконец,
почему же не допустить и не извинить в нем человеческого желания хоть чем-нибудь облегчить свою совесть и т. д., и т. д., все, что говорится в подобных случаях на
эту тему.
Она благодарит Афанасия Ивановича за его деликатность, за то, что он даже и генералу об
этом не говорил, не только Гавриле Ардалионовичу, но, однако ж,
почему же и ему не знать об
этом заранее?
— Да, почему-нибудь да нельзя же, — повторил князь, — мне самому
это казалось… А все-таки, как-то не верится…
— А как вы узнали, что
это я? Где вы меня видели прежде? Что
это, в самом деле, я как будто его где-то видела? И позвольте вас спросить,
почему вы давеча остолбенели на месте? Что во мне такого остолбеняющего?
Впрочем,
почему же не ввести мне сына моего лучшего друга и товарища детства в
этот очаровательный семейный дом?
— Не понимаю вас, Афанасий Иванович; вы действительно совсем сбиваетесь. Во-первых, что такое «при людях»? Разве мы не в прекрасной интимной компании? И
почему «пети-жё»? Я действительно хотела рассказать свой анекдот, ну, вот и рассказала; не хорош разве? И
почему вы говорите, что «не серьезно»? Разве
это не серьезно? Вы слышали, я сказала князю: «как скажете, так и будет»; сказал бы да, я бы тотчас же дала согласие, но он сказал нет, и я отказала. Тут вся моя жизнь на одном волоске висела; чего серьезнее?
— Не знаю совсем. Твой дом имеет физиономию всего вашего семейства и всей вашей рогожинской жизни, а спроси,
почему я этак заключил, — ничем объяснить не могу. Бред, конечно. Даже боюсь, что
это меня так беспокоит. Прежде и не вздумал бы, что ты в таком доме живешь, а как увидал его, так сейчас и подумалось: «Да ведь такой точно у него и должен быть дом!»
— Нет, ходил в церковь, а
это правда, говорил, что по старой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень.
Это вот его кабинет и был. Ты
почему спросил, по старой ли вере?
Но была и особенная причина,
почему ему уж так очень захотелось проверить, стоял ли он тогда перед лавкой: в числе вещей, разложенных напоказ в окне лавки, была одна вещь, на которую он смотрел и которую даже оценил в шестьдесят копеек серебром, он помнил
это, несмотря на всю свою рассеянность и тревогу.
Почему с ним опять
эта дрожь,
этот пот холодный,
этот мрак и холод душевный?
— Да
почему же? — усовещевал князь. — Право, вы меня всеми
этими наблюдениями и сторожением только мучаете. Мне одному скучно, я вам несколько раз говорил, а сами вы вашим беспрерывным маханием рук и хождением на цыпочках еще больше тоску нагоняете.
— Может быть, согласен, только я не помню, — продолжал князь Щ. — Одни над
этим сюжетом смеялись, другие провозглашали, что ничего не может быть и выше, но чтоб изобразить «рыцаря бедного», во всяком случае надо было лицо; стали перебирать лица всех знакомых, ни одно не пригодилось, на
этом дело и стало; вот и всё; не понимаю,
почему Николаю Ардалионовичу вздумалось всё
это припомнить и вывести? Что смешно было прежде и кстати, то совсем неинтересно теперь.
— Я ведь только удивился, что господину Бурдовскому удалось… но… я хочу сказать, что если вы уже предали
это дело гласности, то
почему же вы давеча так обиделись, когда я при друзьях моих об
этом же деле заговорил?
— Да, совершенно ложная дорога! Уверяю вас, господа, — вскричал князь, — вы напечатали статью в том предположении, что я ни за что не соглашусь удовлетворить господина Бурдовского, а стало быть, чтобы меня за
это напугать и чем-нибудь отмстить. Но
почему вы знали: я, может быть, и решил удовлетворить Бурдовского? Я вам прямо, при всех теперь заявляю, что я удовлетворю…
— Вчерашний эксцентрический случай, — промолвился Ганя, — конечно, преднамеренный и, конечно, не должен идти в счет. Чтобы придраться к ней в чем-нибудь, надо подыскаться нарочно или оклеветать, что, впрочем, не замедлит, — заключил Ганя, ожидавший, что князь непременно тут спросит: «
Почему он называет вчерашний случай случаем преднамеренным? И
почему не замедлит?» Но князь не спросил
этого.
— Ну,
почему вас после
этого называют идиотом, не понимаю! — вскричал Келлер.
Теперь, конечно, не могу не согласиться с ними: до очевидности, что над ним тут, как над дураком, насмеялись почему-то, зачем-то, для чего-то (уж одно
это подозрительно! да и неблаговидно!), — но не бывать Аглае за ним, говорю тебе
это!
— И я не верю, хоть есть улики. Девка своевольная, девка фантастическая, девка сумасшедшая! Девка злая, злая, злая! Тысячу лет буду утверждать, что злая! Все они теперь у меня такие, даже
эта мокрая курица, Александра, но
эта уж из рук вон выскочила. Но тоже не верю! Может быть, потому что не хочу верить, — прибавила она как будто про себя. —
Почему ты не приходил? — вдруг обернулась она опять к князю. — Все три дня
почему не приходил? — нетерпеливо крикнула ему она другой раз.
Александра Ивановна любила, например, очень подолгу спать и видела обыкновенно много снов; но сны ее отличались постоянно какою-то необыкновенною пустотой и невинностью, — семилетнему ребенку впору; так вот, даже
эта невинность снов стала раздражать почему-то мамашу.
Раз Александра Ивановна увидала во сне девять куриц, и из-за
этого вышла формальная ссора между нею и матерью, —
почему? — трудно и объяснить.
Почему про
этого проклятого «рыцаря бедного» в
этом анонимном письме упомянуто, тогда как она письмо от князя даже сестрам не показала?
Кроме того, почему-то казалось им, что сестрица их, Аглая Ивановна, может быть, знает в
этом деле более, чем все они трое с мамашей.
Прибейте войлоком (говорят, непременно надо войлоком почему-то),
это можно где-нибудь достать, из какого-нибудь тюфяка, или двери иногда обивают войлоком.
Что были людоеды и, может быть, очень много, то в
этом Лебедев, без сомнения, прав; только вот я не знаю,
почему именно он замешал тут монахов и что хочет
этим сказать?
Что в виде пробы, то
это опять несомненно; ибо если бы только для гастрономической вариации, то цифра шесть была бы слишком ничтожною:
почему только шесть нумеров, а не тридцать?
— Мы никто
этого и не думаем, — ответил князь за всех, — и
почему вы думаете, что у кого-нибудь есть такая мысль, и что… что у вас за странная идея читать? Что у вас тут такое, Ипполит?
В
это самое время, то есть около того времени, как Суриков «заморозил» ребенка, около половины марта, мне стало вдруг почему-то гораздо легче, и так продолжалось недели две.
Эта вещь была большой, сафьянный, старого устройства и туго набитый бумажник; но почему-то я с первого взгляда угадал, что в нем было что угодно, но только не деньги.
Между тем он продолжал всё сидеть и всё смотрел на меня с тою же усмешкой. Я злобно повернулся на постели, тоже облокотился на подушку и нарочно решился тоже молчать, хотя бы мы всё время так просидели. Я непременно почему-то хотел, чтоб он начал первый. Я думаю, так прошло минут с двадцать. Вдруг мне представилась мысль: что, если
это не Рогожин, а только видение?
Мелькала тоже мысль: если
это привидение, и я его не боюсь, то
почему же не встать, не подойти к нему и не удостовериться самому?
Его поразило
это место и показалось почему-то ужасно безобразным.
Он был в
этом уверен, и его сердце билось почему-то от
этой мысли…
Почему именно вам хотел я всё
это рассказать, и вам одной, — не знаю; может быть, потому что вас в самом деле очень любил.
Застав свидание и слыша странные слова дочери, Лизавета Прокофьевна была ужасно испугана, по многим причинам; но приведя теперь с собой князя, струсила, что начала дело: «
Почему ж Аглая не могла бы встретиться и разговориться с князем в парке, даже, наконец, если б
это было и наперед условленное у них свидание?»
—
Почему же… но, Коля, я устал… Притом же об
этом слишком грустно опять начинать… Что он, однако?
Теперь он даже совсем не посещает свою капитаншу, хотя втайне и рвется к ней, и даже иногда стонет по ней, особенно каждое утро, вставая и надевая сапоги, не знаю уж
почему в
это именно время.
Князь понял наконец,
почему он холодел каждый раз, когда прикасался к
этим трем письмам, и
почему он отдалял минуту прочесть их до самого вечера.
— Если вы тоже знаете настоящую причину,
почему старик в таком состоянии (а вы так у меня шпионили в
эти пять дней, что наверно знаете), то вам вовсе бы не следовало раздражать… несчастного и мучить мою мать преувеличением дела, потому что всё
это дело вздор, одна только пьяная история, больше ничего, ничем даже не доказанная, и я вот во столечко ее не ценю…
— Да что ж
это в самом деле здесь происходит! — закипел вдруг Коля. — Что такое случилось?
Почему вы не хотите вернуться домой теперь? Чего вы с ума-то сошли?
Почему-то
эти слова никому не понравились; Аглая вышла в досаде из комнаты и только поздно вечером, часу в двенадцатом, когда князь уже уходил, она улучила случай сказать ему несколько слов наедине, провожая его.
Он проснулся в девятом часу, с головною болью, с беспорядком в мыслях, с странными впечатлениями. Ему ужасно почему-то захотелось видеть Рогожина; видеть и много говорить с ним, — о чем именно, он и сам не знал; потом он уже совсем решился было пойти зачем-то к Ипполиту. Что-то смутное было в его сердце, до того, что приключения, случившиеся с ним в
это утро, произвели на него хотя и чрезвычайно сильное, но все-таки какое-то неполное впечатление. Одно из
этих приключений состояло в визите Лебедева.
Он винился вслух, не объясняя, однако же, в чем дело, и приставал к Нине Александровне, уверяя ее поминутно, что «
это он, он сам причиной, и никто как он… единственно из приятного любопытства… и что „усопший“ (так он почему-то упорно называл еще живого генерала) был даже гениальнейший человек!» Он особенно серьезно настаивал на гениальности, точно от
этого могла произойти в
эту минуту какая-нибудь необыкновенная польза.
Этот «сановник», муж ее, почему-то покровитель Епанчиных с самой их молодости, председательствовавший тут же, был до того громадным лицом в глазах Ивана Федоровича, что тот, кроме благоговения и страху, ничего не мог ощущать в его присутствии и даже презирал бы себя искренно, если бы хоть одну минуту почел себя ему равным, а его не Юпитером Олимпийским.
Он был большим другом «сановника», развлекал его, и, кроме того, Лизавета Прокофьевна почему-то питала одну странную мысль, что
этот пожилой господин (человек несколько легкомысленный и отчасти любитель женского пола) вдруг да и вздумает осчастливить Александру своим предложением.
Тут были, наконец, люди, как будто составлявшие даже третий особенный слой и которые не принадлежали сами по себе к «заповедному кругу» общества, но которых, так же как и Епанчиных, можно было иногда встретить почему-то в
этом «заповедном» круге.
Почему он вдруг так растревожился,
почему пришел в такой умиленный восторг, совершенно ни с того, ни с сего и, казалось, нисколько не в меру с предметом разговора, —
это трудно было бы решить.