Неточные совпадения
— Н-ничего! Н-н-ничего! Как есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то есть деньгами Лихачев доехать
не мог! Нет, это
не то, что Арманс. Тут один Тоцкий. Да
вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли что промеж себя говорят, а и те ничего
не могут доказать: «вот, дескать, это есть та самая Настасья Филипповна», да и только, а насчет дальнейшего — ничего! Потому что и нет ничего.
— Нет, еще
не просила; да, может быть, и никогда
не попросит. Вы, Иван Федорович, помните, конечно, про сегодняшний
вечер? Вы ведь из нарочито приглашенных.
— Помню, помню, конечно, и буду. Еще бы, день рождения, двадцать пять лет! Гм… А знаешь, Ганя, я уж, так и быть, тебе открою, приготовься. Афанасию Ивановичу и мне она обещала, что сегодня у себя
вечером скажет последнее слово: быть или
не быть! Так смотри же, знай.
— И, однако ж, этого рода анекдоты могут происходить и
не в несколько дней, а еще до
вечера, сегодня же, может, что-нибудь обернется, — усмехнулся генералу Ганя.
Довольно часто по
вечерам сходились к ней пять-шесть человек знакомых,
не более.
— Вы слышали давеча, как Иван Федорович говорил, что сегодня
вечером все решится у Настасьи Филипповны, вы это и передали! Лжете вы! Откуда они могли узнать? Кто же, черт возьми, мог им передать, кроме вас? Разве старуха
не намекала мне?
— Сегодня
вечером! — как бы в отчаянии повторила вполголоса Нина Александровна. — Что же? Тут сомнений уж более нет никаких, и надежд тоже
не остается: портретом всё возвестила… Да он тебе сам, что ли, показал? — прибавила она в удивлении.
— Так
не вру же, будут! К
вечеру будут. Птицын, выручай, процентная душа, что хошь бери, доставай к
вечеру сто тысяч; докажу, что
не постою! — одушевился вдруг до восторга Рогожин.
—
Не провожайте! — крикнула она ему. — До свидания, до
вечера! Непременно же, слышите!
— А я вас именно хотел попросить,
не можете ли вы, как знакомый, ввести меня сегодня
вечером к Настасье Филипповне? Мне это надо непременно сегодня же; у меня дело; но я совсем
не знаю, как войти. Я был давеча представлен, но все-таки
не приглашен: сегодня там званый
вечер. Я, впрочем, готов перескочить через некоторые приличия, и пусть даже смеются надо мной, только бы войти как-нибудь.
Был уже давно
вечер; князь всё еще сидел, слушал и ждал генерала, начинавшего бесчисленное множество анекдотов и ни одного из них
не доканчивавшего.
— Ну, по какому именно, это пусть будет как вам угодно, а мне главное то, что вы там
не просто напрашиваетесь на
вечер, в очаровательное общество камелий, генералов и ростовщиков.
Оказалось, что особенные сведения о Рогожине мог сообщить Птицын, который бился с ним по его делам чуть
не до девяти часов
вечера.
Сам Афанасий Иванович, слывший за тонкого и изящного рассказчика, а в прежнее время на этих
вечерах обыкновенно управлявший разговором, был видимо
не в духе и даже в каком-то несвойственном ему замешательстве.
Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что
не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна заметила это с удовольствием. В этот
вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей...
— И судя по тому, что князь краснеет от невинной шутки, как невинная молодая девица, я заключаю, что он, как благородный юноша, питает в своем сердце самые похвальные намерения, — вдруг и совершенно неожиданно проговорил или, лучше сказать, прошамкал беззубый и совершенно до сих пор молчавший семидесятилетний старичок учитель, от которого никто
не мог ожидать, что он хоть заговорит-то в этот
вечер.
Вообще
вечер становился веселее, но
не по-обычному.
С закатом солнца, в тихий летний
вечер, улетает и моя старуха, — конечно, тут
не без нравоучительной мысли; и вот в это-то самое мгновение, вместо напутственной, так сказать, слезы, молодой, отчаянный прапорщик, избоченясь и фертом, провожает ее с поверхности земли русским элементом забубенных ругательств за погибшую миску!
Я сперва думал, что он зарежет меня, как узнает, даже уж приготовился встретить, но случилось то, чему бы я даже и
не поверил: в обморок, к
вечеру бред, и к утру горячка; рыдает как ребенок, в конвульсиях.
И уже больше
не будет
вечеров, господа!
На мгновение чуть
не позабыли Настасью Филипповну, и что все-таки она хозяйка своего
вечера.
Но Ганя уже слишком много вынес в этот день и в этот
вечер, и к этому последнему неожиданному испытанию был
не приготовлен.
— Он поутру никогда много
не пьет; если вы к нему за каким-нибудь делом, то теперь и говорите. Самое время. Разве к
вечеру, когда воротится, так хмелен; да и то теперь больше на ночь плачет и нам вслух из Священного писания читает, потому что у нас матушка пять недель как умерла.
На другой день она прождала целое утро; ждали к обеду, к
вечеру, и когда уже совершенно смерклось, Лизавета Прокофьевна рассердилась на всё и перессорилась со всеми, разумеется, в мотивах ссоры ни слова
не упоминая о князе.
Я, может быть, впрочем,
не знаю… потому что сбиваюсь, но во всяком случае, кто, кроме вас, мог остаться… по просьбе мальчика (ну да, мальчика, я опять сознаюсь) провести с ним
вечер и принять… во всем участие и… с тем… что на другой день стыдно… (я, впрочем, согласен, что
не так выражаюсь), я все это чрезвычайно хвалю и глубоко уважаю, хотя уже по лицу одному его превосходительства, вашего супруга, видно, как всё это для него неприятно…
В числе присутствующих здесь были и такие, которые готовы были просидеть тут хоть до утра,
не вымолвив ни слова, например Варвара Ардалионовна, сидевшая весь
вечер поодаль, молчавшая и всё время слушавшая с необыкновенным любопытством, имевшая, может быть, на то и свои причины.
Давеча Лизавета Прокофьевна,
не найдя князя на смертном одре, действительно сильно преувеличила удовлетворительность состояния его здоровья, судя по наружному виду, но недавняя болезнь, тяжелые воспоминания, ее сопровождавшие, усталость от хлопотливого
вечера, случай с «сыном Павлищева», теперешний случай с Ипполитом, — все это раздражило больную впечатлительность князя, действительно, почти до лихорадочного состояния.
Но приключения этого
вечера тем еще
не кончились; Лизавете Прокофьевне пришлось вынести еще одну весьма неожиданную встречу.
Лебедева всё еще
не было дома, так что под
вечер к князю успел ворваться Келлер,
не хмельной, но с излияниями и признаниями.
«Господи, что-то она скажет теперь!» Сам он
не выговорил еще ни одного слова и с напряжением слушал «разливавшегося» Евгения Павловича, который редко бывал в таком довольном и возбужденном состоянии духа, как теперь, в этот
вечер.
Но загадки Аглаи Ивановны еще
не кончились в этот
вечер.
— По лицу видно. Поздоровайтесь с господами и присядьте к нам сюда поскорее. Я особенно вас ждал, — прибавил он, значительно напирая на то, что он ждал. На замечание князя:
не повредило бы ему так поздно сидеть? — он отвечал, что сам себе удивляется, как это он три дня назад умереть хотел, и что никогда он
не чувствовал себя лучше, как в этот
вечер.
Гаврила Ардалионович был в особенно возбужденном настроении в этот
вечер, и в настроении веселом, чуть
не торжествующем, как показалось князю. С Лебедевым он, конечно, шутил, поджигая его, но скоро и сам разгорячился.
До сих пор он в молчании слушал споривших и
не ввязывался в разговор; часто от души смеялся вслед за всеобщими взрывами смеха. Видно было, что он ужасно рад тому, что так весело, так шумно; даже тому, что они так много пьют. Может быть, он и ни слова бы
не сказал в целый
вечер, но вдруг как-то вздумал заговорить. Заговорил же с чрезвычайною серьезностию, так что все вдруг обратились к нему с любопытством.
Во весь
вечер он
не выпил ни одной капли вина и был очень задумчив; изредка только поднимал глаза и оглядывал всех и каждого.
— И прибавьте: при моих собственных обстоятельствах мне и самому есть о чем задуматься, так что я сам себе удивляюсь, что весь
вечер не могу оторваться от этой противной физиономии!
— А вы уж и минуты считали, пока я спал, Евгений Павлыч, — подхватил он насмешливо, — вы целый
вечер от меня
не отрывались, я видел…
—
Не подумайте, батюшка князь, — скрепилась она наконец, — что я вас допрашивать сюда притащила… Я, голубчик, после вчерашнего
вечера, может, и встречаться-то с тобой долго
не пожелала бы…
Когда же, уже поздно, вошел этот Келлер и возвестил о вашем торжественном дне и о распоряжении насчет шампанского, то я, дорогой и многоуважаемый князь, имея сердце (что вы уже, вероятно, заметили, ибо я заслуживаю), имея сердце,
не скажу чувствительное, но благодарное, чем и горжусь, — я, для пущей торжественности изготовляемой встречи и во ожидании лично поздравить вас, вздумал пойти переменить старую рухлядь мою на снятый мною по возвращении моем вицмундир, что и исполнил, как, вероятно, князь, вы и заметили, видя меня в вицмундире весь
вечер.
Как решилась она ей писать, спрашивал он, бродя
вечером один (иногда даже сам
не помня, где ходит).
— Maman
не совсем здорова, Аглая тоже. Аделаида ложится спать, я тоже иду. Мы сегодня весь
вечер дома одни просидели. Папаша и князь в Петербурге.
— В экипаж посадил, — сказал он, — там на углу с десяти часов коляска ждала. Она так и знала, что ты у той весь
вечер пробудешь. Давешнее, что ты мне написал, в точности передал. Писать она к той больше
не станет; обещалась; и отсюда, по желанию твоему, завтра уедет. Захотела тебя видеть напоследях, хоть ты и отказался; тут на этом месте тебя и поджидали, как обратно пойдешь, вот там, на той скамье.
Перестает кашлять; вчера
вечером сам говорил, что другой уже день кровью
не кашляет.
— Я оставляю дом Лебедева потому, милый князь, потому что с этим человеком порвал; порвал вчера
вечером, с раскаянием, что
не раньше. Я требую уважения, князь, и желаю получать его даже и от тех лиц, которым дарю, так сказать, мое сердце. Князь, я часто дарю мое сердце и почти всегда бываю обманут. Этот человек был недостоин моего подарка.
А если, может быть, и хорошо (что тоже возможно), то чем же опять хорошо?» Сам отец семейства, Иван Федорович, был, разумеется, прежде всего удивлен, но потом вдруг сделал признание, что ведь, «ей-богу, и ему что-то в этом же роде всё это время мерещилось, нет-нет и вдруг как будто и померещится!» Он тотчас же умолк под грозным взглядом своей супруги, но умолк он утром, а
вечером, наедине с супругой, и принужденный опять говорить, вдруг и как бы с особенною бодростью выразил несколько неожиданных мыслей: «Ведь в сущности что ж?..» (Умолчание.) «Конечно, всё это очень странно, если только правда, и что он
не спорит, но…» (Опять умолчание.) «А с другой стороны, если глядеть на вещи прямо, то князь, ведь, ей-богу, чудеснейший парень, и… и, и — ну, наконец, имя же, родовое наше имя, всё это будет иметь вид, так сказать, поддержки родового имени, находящегося в унижении, в глазах света, то есть, смотря с этой точки зрения, то есть, потому… конечно, свет; свет есть свет; но всё же и князь
не без состояния, хотя бы только даже и некоторого.
Выходило, стало быть, что Аглая прощает и князю опять можно идти к ней сегодня же
вечером, а для него это было
не только главное, а даже и всё.
Князь вспыхнул, но на этот раз
не сказал ни слова, а Коля только хохотал и хлопал в ладоши; минуту спустя рассмеялся и князь, а потом до самого
вечера каждые пять минут смотрел на часы, много ли прошло и много ли до
вечера остается.
«Чтобы всё это разом и покончить, и с плеч долой, так, чтоб уж и
не поминать!» «Иначе, — объявила она, — я и до
вечера не доживу!» И тут только все догадались, до какой бестолковщины довели дело.
В этот
вечер никого
не было посторонних, одни только члены семейства.
Что же касается Аглаи, то она почти даже и
не говорила весь
вечер; зато,
не отрываясь, слушала Льва Николаевича, и даже
не столько слушала его, сколько смотрела на него.