Неточные совпадения
Люди, о которых они знают всю подноготную, конечно, не придумали бы, какие интересы руководствуют ими, а между тем многие
из них
этим знанием, равняющимся целой науке, положительно утешены, достигают самоуважения и даже высшего духовного довольства.
— А ты откуда узнал, что он два с половиной миллиона чистого капиталу оставил? — перебил черномазый, не удостоивая и в
этот раз взглянуть на чиновника. — Ишь ведь! (мигнул он на него князю) и что только им от
этого толку, что они прихвостнями тотчас же лезут? А
это правда, что вот родитель мой помер, а я
из Пскова через месяц чуть не без сапог домой еду. Ни брат подлец, ни мать ни денег, ни уведомления, — ничего не прислали! Как собаке! В горячке в Пскове весь месяц пролежал.
А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот, что вот знаешь наверно, что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа
из тела вылетит, и что человеком уж больше не будешь, и что
это уж наверно; главное то, что наверно.
—
Это, Гаврила Ардалионыч, — начал конфиденциально и почти фамильярно камердинер, — докладываются, что князь Мышкин и барыни родственник, приехал с поездом из-за границы, и узелок в руке, только…
В
это время вдруг отворилась дверь
из кабинета, и какой-то военный, с портфелем в руке, громко говоря и откланиваясь, вышел оттуда.
Потому что, если я князь Мышкин и ваша супруга
из нашего рода, то
это, разумеется, не причина.
— Очень может быть, хотя
это и здесь куплено. Ганя, дайте князю бумагу; вот перья и бумага, вот на
этот столик пожалуйте. Что
это? — обратился генерал к Гане, который тем временем вынул
из своего портфеля и подал ему фотографический портрет большого формата, — ба! Настасья Филипповна!
Это сама, сама тебе прислала, сама? — оживленно и с большим любопытством спрашивал он Ганю.
— Благодарю вас, генерал, вы поступили со мной как чрезвычайно добрый человек, тем более что я даже и не просил; я не
из гордости
это говорю; я и действительно не знал, куда голову приклонить. Меня, правда, давеча позвал Рогожин.
— Удивительное лицо! — ответил князь, — и я уверен, что судьба ее не
из обыкновенных. — Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об
этом глаза говорят, вот
эти две косточки, две точки под глазами в начале щек.
Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра! Всё было бы спасено!
Родители знали об
этом соглашении двух старших сестер, и потому, когда Тоцкий попросил совета, между ними почти и сомнений не было, что одна
из старших сестер наверно не откажется увенчать их желания, тем более что Афанасий Иванович не мог затрудниться насчет приданого.
И однако же, дело продолжало идти все еще ощупью. Взаимно и дружески, между Тоцким и генералом положено было до времени избегать всякого формального и безвозвратного шага. Даже родители всё еще не начинали говорить с дочерьми совершенно открыто; начинался как будто и диссонанс: генеральша Епанчина, мать семейства, становилась почему-то недовольною, а
это было очень важно. Тут было одно мешавшее всему обстоятельство, один мудреный и хлопотливый случай, из-за которого все дело могло расстроиться безвозвратно.
Однажды случилось, что как-то в начале зимы, месяца четыре спустя после одного
из летних приездов Афанасия Ивановича в Отрадное, заезжавшего на
этот раз всего только на две недели, пронесся слух, или, лучше сказать, дошел как-то слух до Настасьи Филипповны, что Афанасий Иванович в Петербурге женится на красавице, на богатой, на знатной, — одним словом, делает солидную и блестящую партию.
С другой стороны, опытность и глубокий взгляд на вещи подсказали Тоцкому очень скоро и необыкновенно верно, что он имеет теперь дело с существом совершенно
из ряду вон, что
это именно такое существо, которое не только грозит, но и непременно сделает, и, главное, ни пред чем решительно не остановится, тем более что решительно ничем в свете не дорожит, так что даже и соблазнить его невозможно.
Но все
это в таком только случае, если бы Настасья Филипповна решилась действовать, как все, и как вообще в подобных случаях действуют, не выскакивая слишком эксцентрично
из мерки.
Впрочем, можно было бы и еще много рассказать
из всех историй и обстоятельств, обнаружившихся по поводу
этого сватовства и переговоров; но мы и так забежали вперед, тем более что иные
из обстоятельств являлись еще в виде слишком неопределенных слухов.
Эта сухая материя особенно понравилась генеральше, которой почти никогда не удавалось говорить о своей родословной, при всем желании, так что она встала из-за стола в возбужденном состоянии духа.
— Осел?
Это странно, — заметила генеральша. — А впрочем, ничего нет странного, иная
из нас в осла еще влюбится, — заметила она, гневливо посмотрев на смеявшихся девиц. —
Это еще в мифологии было. Продолжайте, князь.
— Насчет жизни в тюрьме можно еще и не согласиться, — сказал князь, — я слышал один рассказ человека, который просидел в тюрьме лет двенадцать;
это был один
из больных у моего профессора и лечился.
Но с
этих похорон и началось на меня главное гонение всей деревни из-за детей.
Когда я, еще в начале моего житья в деревне, — вот когда я уходил тосковать один в горы, — когда я, бродя один, стал встречать иногда, особенно в полдень, когда выпускали
из школы, всю
эту ватагу, шумную, бегущую с их мешочками и грифельными досками, с криком, со смехом, с играми, то вся душа моя начинала вдруг стремиться к ним.
Не примите только
этого за дурную мысль: я не
из того сказал, что вами не дорожу, и не подумайте тоже, что я чем-нибудь обиделся.
«Нет, его теперь так отпустить невозможно, — думал про себя Ганя, злобно посматривая дорогой на князя, —
этот плут выпытал
из меня всё, а потом вдруг снял маску…
Это что-то значит. А вот мы увидим! Всё разрешится, всё, всё! Сегодня же!»
Эта семейная половина состояла
из залы, обращавшейся, когда надо, в столовую,
из гостиной, которая была, впрочем, гостиною только поутру, а вечером обращалась в кабинет Гани и в его спальню, и, наконец,
из третьей комнаты, тесной и всегда затворенной:
это была спальня Нины Александровны и Варвары Ардалионовны.
— Да ведь
это лучше же, Ганя, тем более что, с одной стороны, дело покончено, — пробормотал Птицын и, отойдя в сторону, сел у стола, вынул
из кармана какую-то бумажку, исписанную карандашом, и стал ее пристально рассматривать. Ганя стоял пасмурный и ждал с беспокойством семейной сцены. Пред князем он и не подумал извиниться.
Этот маневр, как и знала она, способен был выводить его
из последних границ.
Князь проговорил свои несколько фраз голосом неспокойным, прерываясь и часто переводя дух. Всё выражало в нем чрезвычайное волнение. Настасья Филипповна смотрела на него с любопытством, но уже не смеялась. В
эту самую минуту вдруг громкий, новый голос, послышавшийся из-за толпы, плотно обступившей князя и Настасью Филипповну, так сказать, раздвинул толпу и разделил ее надвое. Перед Настасьей Филипповной стоял сам отец семейства, генерал Иволгин. Он был во фраке и в чистой манишке; усы его были нафабрены…
В
эти два месяца он успел надуматься и решиться и дал себе слово во что бы то ни стало сократить как-нибудь своего родителя, хоть на время, и стушевать его, если возможно, даже
из Петербурга, согласна или не согласна будет на то мать.
А то молчат… вдруг, — и
это без малейшего, я вам скажу, предупреждения, то есть без самомалейшего, так-таки совершенно как бы с ума спятила, — светло-голубая хвать у меня
из руки сигару и за окно.
— Но позвольте, как же
это? — спросила вдруг Настасья Филипповна. — Пять или шесть дней назад я читала в «Indеpendance» — а я постоянно читаю «Indеpendance», — точно такую же историю! Но решительно точно такую же!
Это случилось на одной
из прирейнских железных дорог, в вагоне, с одним французом и англичанкой: точно так же была вырвана сигара, точно так же была выкинута за окно болонка, наконец, точно так же и кончилось, как у вас. Даже платье светло-голубое!
В
это самое мгновение раздался чрезвычайно громкий удар колокольчика
из передней. Таким ударом можно было сорвать колокольчик. Предвозвещался визит необыкновенный. Коля побежал отворять.
Сказав
это, вся взволнованная Варя быстро вышла
из комнаты…
— Видите ли вы
эти освещенные бельэтажи, — говорил генерал, — здесь всё живут мои товарищи, а я, я
из них наиболее отслуживший и наиболее пострадавший, я бреду пешком к Большому театру, в квартиру подозрительной женщины!
В
эту минуту в отворенные двери выглянуло
из комнат еще одно лицо, по-видимому, домашней экономки, может быть, даже гувернантки, дамы лет сорока, одетой в темное платье. Она приблизилась с любопытством и недоверчивостью, услышав имена генерала Иволгина и князя Мышкина.
— Варька
из самолюбия делает,
из хвастовства, чтоб от матери не отстать; ну, а мамаша действительно… я уважаю. Да, я
это уважаю и оправдываю. Даже Ипполит чувствует, а он почти совсем ожесточился. Сначала было смеялся и называл
это со стороны мамаши низостью; но теперь начинает иногда чувствовать. Гм! Так вы
это называете силой? Я
это замечу. Ганя не знает, а то бы назвал потворством.
— Нас однажды компания собралась, ну, и подпили
это, правда, и вдруг кто-то сделал предложение, чтобы каждый
из нас, не вставая из-за стола, рассказал что-нибудь про себя вслух, но такое, что сам он, по искренней совести, считает самым дурным
из всех своих дурных поступков в продолжение всей своей жизни; но с тем, чтоб искренно, главное, чтоб было искренно, не лгать!
— А право,
это бы хорошо! — заметила Настасья Филипповна, вдруг вся оживляясь. — Право бы, попробовать, господа! В самом деле, нам как-то невесело. Если бы каждый
из нас согласился что-нибудь рассказать… в
этом роде… разумеется, по согласию, тут полная воля, а? Может, мы выдержим! По крайней мере ужасно оригинально…
— Гениальная мысль! — подхватил Фердыщенко. — Барыни, впрочем, исключаются, начинают мужчины; дело устраивается по жребию, как и тогда! Непременно, непременно! Кто очень не хочет, тот, разумеется, не рассказывает, но ведь надо же быть особенно нелюбезным! Давайте ваши жеребьи, господа, сюда, ко мне, в шляпу, князь будет вынимать. Задача самая простая, самый дурной поступок
из всей своей жизни рассказать, —
это ужасно легко, господа! Вот вы увидите! Если же кто позабудет, то я тотчас берусь напомнить!
Это моя мысль,
из чего, впрочем, я вовсе не заключаю, что всё сплошь одни воры, хотя, ей-богу, ужасно бы хотелось иногда и
это заключить.
Повторяю, что, может быть, я и во многом в жизни провинился, но
этот случай считаю, по совести, самым сквернейшим поступком
из всей моей жизни.
Сам же он почти совсем успел отрезвиться, но зато чуть не одурел от всех вынесенных им впечатлений в
этот безобразный и ни на что не похожий день
из всей его жизни.
— Ну,
это там…
из романов!
Это, князь голубчик, старые бредни, а нынче свет поумнел, и всё
это вздор! Да и куда тебе жениться, за тобой за самим еще няньку нужно!
Я ничто, а вы страдали и
из такого ада чистая вышли, а
это много.
–…Но мы, может быть, будем не бедны, а очень богаты, Настасья Филипповна, — продолжал князь тем же робким голосом. — Я, впрочем, не знаю наверно, и жаль, что до сих пор еще узнать ничего не мог в целый день, но я получил в Швейцарии письмо
из Москвы, от одного господина Салазкина, и он меня уведомляет, что я будто бы могу получить очень большое наследство. Вот
это письмо…
Все устремили взгляды на Птицына, читавшего письмо. Общее любопытство получило новый и чрезвычайный толчок. Фердыщенку не сиделось; Рогожин смотрел в недоумении и в ужасном беспокойстве переводил взгляды то на князя, то на Птицына. Дарья Алексеевна в ожидании была как на иголках. Даже Лебедев не утерпел, вышел
из своего угла, и, согнувшись в три погибели, стал заглядывать в письмо чрез плечо Птицына, с видом человека, опасающегося, что ему сейчас дадут за
это колотушку.
А многие шептали друг другу, что ведь дело
это самое обыкновенное, что мало ли на ком князья женятся, и цыганок
из таборов берут.
— Вот
это так королева! — повторял он поминутно, обращаясь кругом к кому ни попало. — Вот
это так по-нашему! — вскрикивал он, не помня себя. — Ну кто
из вас, мазурики, такую штуку сделает — а?
В
этом же роде несколько нравоучительных и напутственных слов произнесено было и другими двумя собеседниками
из гостей Настасьи Филипповны, рассудившими пройти несколько пешком.
Говорили тогда, что могли быть и другие причины такой поспешности его отъезда; но об
этом, равно как и о приключениях князя в Москве и вообще в продолжение его отлучки
из Петербурга, мы можем сообщить довольно мало сведений.
Девицы, которым всё
это было сообщено, тотчас заметили, что маменька что-то очень много
из письма своего от них скрыла.
Князь почти всех удовлетворил, несмотря на представления друзей о том, что все
эти людишки и кредиторишки совершенно без прав; и потому только удовлетворил, что действительно оказалось, что некоторые
из них в самом деле пострадали.