Неточные совпадения
Он был тепло одет, в широкий, мерлушечий, черный, крытый тулуп, и
за ночь не зяб, тогда как сосед
его принужден был вынести на своей издрогшей спине всю сладость сырой ноябрьской русской ночи, к которой, очевидно, был не приготовлен.
На
нем был довольно широкий и толстый плащ без рукавов и с огромным капюшоном, точь-в-точь как употребляют часто дорожные, по зимам, где-нибудь далеко
за границей, в Швейцарии, или, например, в Северной Италии, не рассчитывая, конечно, при этом и на такие концы по дороге, как от Эйдткунена до Петербурга.
Отвечая,
он объявил, между прочим, что действительно долго не был в России, с лишком четыре года, что отправлен был
за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или Виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог.
Они все знают, вся беспокойная пытливость
их ума и способности устремляются неудержимо в одну сторону, конечно,
за отсутствием более важных жизненных интересов и взглядов, как сказал бы современный мыслитель.
Под словом «всё знают» нужно разуметь, впрочем, область довольно ограниченную: где служит такой-то? с кем
он знаком, сколько у
него состояния, где был губернатором, на ком женат, сколько взял
за женой, кто
ему двоюродным братом приходится, кто троюродным и т. д., и т. д., и все в этом роде.
Да ведь
он за это одно в Сибирь пойти может, если я захочу, потому
оно есть святотатство.
— Эх! Ух! — кривился чиновник, и даже дрожь
его пробирала, — а ведь покойник не то что
за десять тысяч, а
за десять целковых на тот свет сживывал, — кивнул
он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот был еще бледнее в эту минуту.
— А то, что если ты хоть раз про Настасью Филипповну какое слово молвишь, то, вот тебе бог, тебя высеку, даром что ты с Лихачевым ездил, — вскрикнул Рогожин, крепко схватив
его за руку.
— Ишь, и Залёжев тут! — пробормотал Рогожин, смотря на
них с торжествующею и даже как бы злобною улыбкой, и вдруг оборотился к князю: — Князь, не известно мне,
за что я тебя полюбил.
Здоровье, цвет лица, крепкие, хотя и черные зубы, коренастое, плотное сложение, озабоченное выражение физиономии поутру на службе, веселое ввечеру
за картами или у
его сиятельства, — все способствовало настоящим и грядущим успехам и устилало жизнь
его превосходительства розами.
Женился генерал еще очень давно, еще будучи в чине поручика, на девице почти одного с
ним возраста, не обладавшей ни красотой, ни образованием,
за которою
он взял всего только пятьдесят душ, — правда, и послуживших к основанию
его дальнейшей фортуны.
Этот другой человек был во фраке, имел
за сорок лет и озабоченную физиономию и был специальный, кабинетный прислужник и докладчик
его превосходительства, вследствие чего и знал себе цену.
— Да вы точно… из-за границы? — как-то невольно спросил
он наконец — и сбился;
он хотел, может быть, спросить: «Да вы точно князь Мышкин?»
Сказано: «Не убий», так
за то, что
он убил, и
его убивать?
Он рассказал, наконец, что Павлищев встретился однажды в Берлине с профессором Шнейдером, швейцарцем, который занимается именно этими болезнями, имеет заведение в Швейцарии, в кантоне Валлийском, лечит по своей методе холодною водой, гимнастикой, лечит и от идиотизма, и от сумасшествия, при этом обучает и берется вообще
за духовное развитие; что Павлищев отправил
его к
нему в Швейцарию, лет назад около пяти, а сам два года тому назад умер, внезапно, не сделав распоряжений; что Шнейдер держал и долечивал
его еще года два; что
он его не вылечил, но очень много помог; и что, наконец, по
его собственному желанию и по одному встретившемуся обстоятельству, отправил
его теперь в Россию.
Князь слышал весь этот разговор, сидя в уголке
за своею каллиграфскою пробой.
Он кончил, подошел к столу и подал свой листок.
— Что с вами? — проговорил
он, хватая
его за руку.
— Ваше сиятельство!
Его превосходительство просят вас пожаловать к ее превосходительству, — возвестил лакей, появляясь в дверях. Князь отправился вслед
за лакеем.
Это была девушка, хотя и с твердым характером, но добрая, разумная и чрезвычайно уживчивая; могла выйти
за Тоцкого даже охотно, и если бы дала слово, то исполнила бы
его честно.
Тоцкий же вскоре совсем и забыл о
них обеих, проживая
за границей.
Во всяком случае, у
него положено было еще прошлою весной, в скором времени, отлично и с достатком выдать Настасью Филипповну замуж
за какого-нибудь благоразумного и порядочного господина, служащего в другой губернии.
Когда Тоцкий так любезно обратился к
нему за дружеским советом насчет одной из
его дочерей, то тут же, самым благороднейшим образом, сделал полнейшие и откровенные признания.
На вопрос Настасьи Филипповны: «Чего именно от нее хотят?» — Тоцкий с прежнею, совершенно обнаженною прямотой, признался ей, что
он так напуган еще пять лет назад, что не может даже и теперь совсем успокоиться, до тех пор, пока Настасья Филипповна сама не выйдет
за кого-нибудь замуж.
Он очень хорошо заметил и положительно узнал, что молодой человек, очень хорошей фамилии, живущий в самом достойном семействе, а именно Гаврила Ардалионович Иволгин, которого она знает и у себя принимает, давно уже любит ее всею силой страсти, и, конечно, отдал бы половину жизни
за одну надежду приобресть ее симпатию.
Ей нечего стыдиться
за эти деньги, входя в
их семью.
Она не выйдет
за Гаврилу Ардалионовича, пока не убедится, что ни в
нем, ни в семействе
его нет какой-нибудь затаенной мысли на ее счет.
Она допускала, однако ж, и дозволяла
ему любовь
его, но настойчиво объявила, что ничем не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (если свадьба состоится) оставляет
за собой право сказать «нет», хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.
Зато другому слуху
он невольно верил и боялся
его до кошмара:
он слышал
за верное, что Настасья Филипповна будто бы в высшей степени знает, что Ганя женится только на деньгах, что у Гани душа черная, алчная, нетерпеливая, завистливая и необъятно, непропорционально ни с чем самолюбивая; что Ганя хотя и действительно страстно добивался победы над Настасьей Филипповной прежде, но когда оба друга решились эксплуатировать эту страсть, начинавшуюся с обеих сторон, в свою пользу, и купить Ганю продажей
ему Настасьи Филипповны в законные жены, то
он возненавидел ее как свой кошмар.
В
его душе будто бы странно сошлись страсть и ненависть, и
он хотя и дал наконец, после мучительных колебаний, согласие жениться на «скверной женщине», но сам поклялся в душе горько отмстить ей
за это и «доехать» ее потом, как
он будто бы сам выразился.
Генеральша спрашивала нетерпеливо, быстро, резко, не сводя глаз с князя, а когда князь отвечал, она кивала головой вслед
за каждым
его словом.
— Это очень хорошо, что вы вежливы, и я замечаю, что вы вовсе не такой… чудак, каким вас изволили отрекомендовать. Пойдемте. Садитесь вот здесь, напротив меня, — хлопотала она, усаживая князя, когда пришли в столовую, — я хочу на вас смотреть. Александра, Аделаида, потчуйте князя. Не правда ли, что
он вовсе не такой… больной? Может, и салфетку не надо… Вам, князь, подвязывали салфетку
за кушаньем?
—
Он хорошо говорит, — заметила генеральша, обращаясь к дочерям и продолжая кивать головой вслед
за каждым словом князя, — я даже не ожидала. Стало быть, все пустяки и неправда; по обыкновению. Кушайте, князь, и рассказывайте: где вы родились, где воспитывались? Я хочу все знать; вы чрезвычайно меня интересуете.
— Всё это очень странно, но об осле можно и пропустить; перейдемте на другую тему. Чего ты все смеешься, Аглая? И ты, Аделаида? Князь прекрасно рассказал об осле.
Он сам
его видел, а ты что видела? Ты не была
за границей?
— Почему же? — смеялся князь. — И я бы не упустил на
их месте случай. А я все-таки стою
за осла: осел добрый и полезный человек.
— А князь найдется, потому что князь чрезвычайно умен и умнее тебя по крайней мере в десять раз, а может, и в двенадцать. Надеюсь, ты почувствуешь после этого. Докажите
им это, князь; продолжайте. Осла и в самом деле можно наконец мимо. Ну, что вы, кроме осла
за границей видели?
Вот тут-то, бывало, и зовет все куда-то, и мне все казалось, что если пойти все прямо, идти долго, долго и зайти вот
за эту линию,
за ту самую, где небо с землей встречается, то там вся и разгадка, и тотчас же новую жизнь увидишь, в тысячу раз сильней и шумней, чем у нас; такой большой город мне все мечтался, как Неаполь, в
нем все дворцы, шум, гром, жизнь…
Этот человек был раз взведен, вместе с другими, на эшафот, и
ему прочитан был приговор смертной казни расстрелянием,
за политическое преступление.
— Вы не сердитесь на меня
за что-нибудь? — спросил
он вдруг, как бы в замешательстве, но, однако же, прямо смотря всем в глаза.
—
За что ты все злишься, не понимаю, — подхватила генеральша, давно наблюдавшая лица говоривших, — и о чем вы говорите, тоже не могу понять. Какой пальчик и что
за вздор? Князь прекрасно говорит, только немного грустно. Зачем ты
его обескураживаешь?
Он когда начал, то смеялся, а теперь совсем осовел.
— Давеча, действительно, — обратился к ней князь, несколько опять одушевляясь (
он, казалось, очень скоро и доверчиво одушевлялся), — действительно у меня мысль была, когда вы у меня сюжет для картины спрашивали, дать вам сюжет: нарисовать лицо приговоренного
за минуту до удара гильотины, когда еще
он на эшафоте стоит, пред тем как ложиться на эту доску.
— Это ровно
за минуту до смерти, — с полною готовностию начал князь, увлекаясь воспоминанием и, по-видимому, тотчас же забыв о всем остальном, — тот самый момент, когда
он поднялся на лесенку и только что ступил на эшафот.
Вошел тюремный пристав, тихонько, со стражей, и осторожно тронул
его за плечо; тот приподнялся, облокотился, — видит свет: «Что такое?» — «В десятом часу смертная казнь».
Он это
за великую милость с своей стороны почитал.
Сошлось много народу смотреть, как она будет плакать и
за гробом идти; тогда пастор, —
он еще был молодой человек, и вся
его амбиция была сделаться большим проповедником, — обратился ко всем и указал на Мари.
Вдруг в это время нас подглядели дети, целая толпа; я потом узнал, что
они давно
за мной подсматривали.
Я слыхал даже, что ее хотели присудить к наказанию, но, слава богу, прошло так; зато уж дети ей проходу не стали давать, дразнили пуще прежнего, грязью кидались; гонят ее, она бежит от
них с своею слабою грудью, задохнется,
они за ней, кричат, бранятся.
Так как
они не могли снести, то помогали, все бежали
за гробом и все плакали.
Я вхожу и думаю: «Вот меня считают
за идиота, а я все-таки умный, а
они и не догадываются…» У меня часто эта мысль.
Он уже не мог снова сесть
за бумаги от волнения и ожидания и стал бродить по кабинету, из угла в угол.
Пришлите же мне это слово сострадания (только одного сострадания, клянусь вам)! Не рассердитесь на дерзость отчаянного, на утопающего,
за то, что
он осмелился сделать последнее усилие, чтобы спасти себя от погибели.