Неточные совпадения
— Очень, — ответил сосед с чрезвычайною готовностью, — и заметьте, это еще оттепель. Что ж,
если бы мороз? Я даже
не думал, что у нас так холодно. Отвык.
— Узелок ваш все-таки имеет некоторое значение, — продолжал чиновник, когда нахохотались досыта (замечательно, что и сам обладатель узелка начал наконец смеяться, глядя на них, что увеличило их веселость), — и хотя можно побиться, что в нем
не заключается золотых, заграничных свертков с наполеондорами и фридрихсдорами, ниже с голландскими арапчиками, о чем можно еще заключить, хотя бы только по штиблетам, облекающим иностранные башмаки ваши, но…
если к вашему узелку прибавить в придачу такую будто бы родственницу, как, примерно, генеральша Епанчина, то и узелок примет некоторое иное значение, разумеется, в том только случае,
если генеральша Епанчина вам действительно родственница, и вы
не ошибаетесь, по рассеянности… что очень и очень свойственно человеку, ну хоть… от излишка воображения.
Да
если и пошел, так потому, что думал: «Всё равно, живой
не вернусь!» А обиднее всего мне то показалось, что этот бестия Залёжев всё на себя присвоил.
— Гм. Я опасаюсь
не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя
если вы… Вот то-то вот и есть, что окромя. Вы
не по бедности просить к генералу, осмелюсь,
если можно узнать?
— Нет,
не думаю. Даже
если б и пригласили, так
не останусь. Я просто познакомиться только приехал и больше ничего.
— О, почти
не по делу! То есть,
если хотите, и есть одно дело, так только совета спросить, но я, главное, чтоб отрекомендоваться, потому я князь Мышкин, а генеральша Епанчина тоже последняя из княжон Мышкиных, и, кроме меня с нею, Мышкиных больше и нет.
—
Если уж так вам желательно, — промолвил он, — покурить, то оно, пожалуй, и можно, коли только поскорее. Потому вдруг спросит, а вас и нет. Вот тут под лесенкой, видите, дверь. В дверь войдете, направо каморка; там можно, только форточку растворите, потому оно
не порядок…
Потому что,
если я князь Мышкин и ваша супруга из нашего рода, то это, разумеется,
не причина.
— А знаете, князь, — сказал он совсем почти другим голосом, — ведь я вас все-таки
не знаю, да и Елизавета Прокофьевна, может быть, захочет посмотреть на однофамильца… Подождите,
если хотите, коли у вас время терпит.
— Да что дома? Дома всё состоит в моей воле, только отец, по обыкновению, дурачится, но ведь это совершенный безобразник сделался; я с ним уж и
не говорю, но, однако ж, в тисках держу, и, право,
если бы
не мать, так указал бы дверь. Мать всё, конечно, плачет; сестра злится, а я им прямо сказал, наконец, что я господин своей судьбы и в доме желаю, чтобы меня… слушались. Сестре по крайней мере всё это отчеканил, при матери.
— Своего положения? — подсказал Ганя затруднившемуся генералу. — Она понимает; вы на нее
не сердитесь. Я, впрочем, тогда же намылил голову, чтобы в чужие дела
не совались. И, однако, до сих пор всё тем только у нас в доме и держится, что последнего слова еще
не сказано, а гроза грянет.
Если сегодня скажется последнее слово, стало быть, и все скажется.
—
Не знаю, как вам сказать, — ответил князь, — только мне показалось, что в нем много страсти, и даже какой-то больной страсти. Да он и сам еще совсем как будто больной. Очень может быть, что с первых же дней в Петербурге и опять сляжет, особенно
если закутит.
Никто вас, Гаврила Ардалионыч,
не удерживает, никто насильно в капкан
не тащит,
если вы только видите тут капкан.
Росчерк требует необыкновенного вкуса; но
если только он удался,
если только найдена пропорция, то этакой шрифт ни с чем
не сравним, так даже, что можно влюбиться в него.
Правда, человеку необходимы и карманные деньги, хотя бы некоторые, но вы
не рассердитесь, князь,
если я вам замечу, что вам лучше бы избегать карманных денег, да и вообще денег в кармане.
Мы, конечно, сочтемся, и
если вы такой искренний и задушевный человек, каким кажетесь на словах, то затруднений и тут между нами выйти
не может.
Может быть, мы
не очень повредим выпуклости нашего рассказа,
если остановимся здесь и прибегнем к помощи некоторых пояснений для прямой и точнейшей постановки тех отношений и обстоятельств, в которых мы находим семейство генерала Епанчина в начале нашей повести.
Эта новая женщина объявляла, что ей в полном смысле все равно будет,
если он сейчас же и на ком угодно женится, но что она приехала
не позволить ему этот брак, и
не позволить по злости, единственно потому, что ей так хочется, и что, следственно, так и быть должно, — «ну хоть для того, чтобы мне только посмеяться над тобой вволю, потому что теперь и я наконец смеяться хочу».
Но все это в таком только случае,
если бы Настасья Филипповна решилась действовать, как все, и как вообще в подобных случаях действуют,
не выскакивая слишком эксцентрично из мерки.
Если б он знал, например, что его убьют под венцом, или произойдет что-нибудь в этом роде, чрезвычайно неприличное, смешное и непринятое в обществе, то он, конечно бы, испугался, но при этом
не столько того, что его убьют и ранят до крови, или плюнут всепублично в лицо и пр., и пр., а того, что это произойдет с ним в такой неестественной и непринятой форме.
К большому и (таково сердце человека!) к несколько неприятному своему изумлению, он вдруг, по одному случаю, убедился, что
если бы даже он и сделал предложение, то его бы
не приняли.
Он открыл, что решился уже
не останавливаться ни пред какими средствами, чтобы получить свою свободу; что он
не успокоился бы,
если бы Настасья Филипповна даже сама объявила ему, что впредь оставит его в полном покое; что ему мало слов, что ему нужны самые полные гарантии.
Он тотчас же прибавил, что просьба эта была бы, конечно, с его стороны нелепа,
если б он
не имел насчет ее некоторых оснований.
Наконец,
если только он, Афанасий Иванович,
не ошибается, любовь молодого человека давно уже известна самой Настасье Филипповне, и ему показалось даже, что она смотрит на эту любовь снисходительно.
Конечно, ему всех труднее говорить об этом, но
если Настасья Филипповна захотела бы допустить в нем, в Тоцком, кроме эгоизма и желания устроить свою собственную участь, хотя несколько желания добра и ей, то поняла бы, что ему давно странно и даже тяжело смотреть на ее одиночество: что тут один только неопределенный мрак, полное неверие в обновление жизни, которая так прекрасно могла бы воскреснуть в любви и в семействе и принять таким образом новую цель; что тут гибель способностей, может быть, блестящих, добровольное любование своею тоской, одним словом, даже некоторый романтизм,
не достойный ни здравого ума, ни благородного сердца Настасьи Филипповны.
Повторив еще раз, что ему труднее других говорить, он заключил, что
не может отказаться от надежды, что Настасья Филипповна
не ответит ему презрением,
если он выразит свое искреннее желание обеспечить ее участь в будущем и предложит ей сумму в семьдесят пять тысяч рублей.
Наконец,
если она и принимает теперь капитал, то вовсе
не как плату за свой девичий позор, в котором она
не виновата, а просто как вознаграждение за исковерканную судьбу.
Она допускала, однако ж, и дозволяла ему любовь его, но настойчиво объявила, что ничем
не хочет стеснять себя; что она до самой свадьбы (
если свадьба состоится) оставляет за собой право сказать «нет», хотя бы в самый последний час; совершенно такое же право предоставляет и Гане.
— Разумеется, maman,
если с ним можно без церемонии; к тому же он с дороги есть хочет, почему
не накормить,
если он
не знает куда деваться? — сказала старшая Александра.
— Я бы ничего
не рассказала,
если бы мне так велели, — заметила Аглая.
— А я добрая, — неожиданно вставила генеральша, — и,
если хотите, я всегда добрая, и это мой единственный недостаток, потому что
не надо быть всегда доброю.
Неизвестность и отвращение от этого нового, которое будет и сейчас наступит, были ужасны; но он говорит, что ничего
не было для него в это время тяжеле, как беспрерывная мысль: «Что,
если бы
не умирать!
—
Если сердитесь, то
не сердитесь, — сказал он, — я ведь сам знаю, что меньше других жил и меньше всех понимаю в жизни. Я, может быть, иногда очень странно говорю…
— Видели? — вскричала Аглая. — Я бы должна была догадаться! Это венчает все дело.
Если видели, как же вы говорите, что все время счастливо прожили? Ну,
не правду ли я вам сказала?
— Князь — демократ, — отрезала Аглая, — ну,
если Алексею рассказывали, нам уж
не можете отказать.
— Я хочу видеть! — вскинулась генеральша. — Где этот портрет?
Если ему подарила, так и должен быть у него, а он, конечно, еще в кабинете. По средам он всегда приходит работать и никогда раньше четырех
не уходит. Позвать сейчас Гаврилу Ардалионовича! Нет, я
не слишком-то умираю от желания его видеть. Сделайте одолжение, князь, голубчик, сходите в кабинет, возьмите у него портрет и принесите сюда. Скажите, что посмотреть. Пожалуйста.
— Князь, я сейчас домой.
Если вы
не переменили намерения жить у нас, то я вас доведу, а то вы и адреса
не знаете.
— Вам лучше знать, кто передал,
если вам только кажется, что вам намекали, я ни слова про это
не говорил.
Он, впрочем, знает, что
если б он разорвал все, но сам, один,
не ожидая моего слова и даже
не говоря мне об этом, без всякой надежды на меня, то я бы тогда переменила мои чувства к нему и, может быть, стала бы его другом.
Что
если бы вы сделали это,
не торгуясь с нею, разорвали бы всё сами,
не прося у ней вперед гарантии, то она, может быть, и стала бы вашим другом.
— Извините, князь, — горячо вскричал он, вдруг переменяя свой ругательный тон на чрезвычайную вежливость, — ради бога, извините! Вы видите, в какой я беде! Вы еще почти ничего
не знаете, но
если бы вы знали все, то наверно бы хоть немного извинили меня; хотя, разумеется, я неизвиним…
Взгляд ее серых глаз подчас мог быть очень весел и ласков,
если бы
не бывал всего чаще серьезен и задумчив, иногда слишком даже, особенно в последнее время.
— Два слова, князь, я и забыл вам сказать за этими… делами. Некоторая просьба: сделайте одолжение, —
если только вам это
не в большую натугу будет, —
не болтайте ни здесь, о том, что у меня с Аглаей сейчас было, ни там, о том, что вы здесь найдете; потому что и здесь тоже безобразия довольно. К черту, впрочем… Хоть сегодня-то по крайней мере удержитесь.
Фигура была бы довольно осанистая,
если бы
не было в ней чего-то опустившегося, износившегося, даже запачканного.
— Вы должны будете многое извинить Ардалиону Александровичу,
если у нас останетесь, — сказала Нина Александровна князю, — он, впрочем, вас очень
не обеспокоит; он и обедает один.
— Я
не выпытываю чего-нибудь о Гавриле Ардалионовиче, вас расспрашивая, — заметила Нина Александровна, — вы
не должны ошибаться на этот счет.
Если есть что-нибудь, в чем он
не может признаться мне сам, того я и сама
не хочу разузнавать мимо него. Я к тому, собственно, что давеча Ганя при вас, и потом когда вы ушли, на вопрос мой о вас, отвечал мне: «Он всё знает, церемониться нечего!» Что же это значит? То есть я хотела бы знать, в какой мере…
—
Если все кончено, то Иван Петрович, разумеется, прав, — сказала Нина Александровна, —
не хмурься, пожалуйста, и
не раздражайся, Ганя, я ни о чем
не стану расспрашивать, чего сам
не хочешь сказать, и уверяю тебя, что вполне покорилась, сделай одолжение,
не беспокойся.
— Нет беды, нет беды! — подхватил Фердыщенко, поспешно подходя и обрадовавшись, что начали смеяться, — нет беды: se non и vero… [
если и
не верно… (ит.).]
В эти два месяца он успел надуматься и решиться и дал себе слово во что бы то ни стало сократить как-нибудь своего родителя, хоть на время, и стушевать его,
если возможно, даже из Петербурга, согласна или
не согласна будет на то мать.
— Да, почти как товарищ. Я вам потом это всё разъясню… А хороша Настасья Филипповна, как вы думаете? Я ведь ее никогда еще до сих пор
не видывал, а ужасно старался. Просто ослепила. Я бы Ганьке всё простил,
если б он по любви; да зачем он деньги берет, вот беда!