Неточные совпадения
Если вы с ним заговаривали, то он смотрел на вас чрезвычайно пристально
и внимательно, с строгой вежливостью выслушивал каждое слово ваше, как будто в него вдумываясь, как будто вы вопросом вашим задали ему задачу или хотите выпытать у него какую-нибудь тайну,
и, наконец, отвечал ясно
и коротко, но до того взвешивая каждое слово своего ответа, что вам вдруг становилось отчего-то неловко
и вы, наконец, сами радовались окончанию разговора.
Он только озлоблял уже озлобленных людей своими бешеными, злыми поступками,
и если б не было над ним коменданта, человека благородного
и рассудительного, […коменданта, человека благородного
и рассудительного…
Если они только брякают у него в кармане, он уже вполовину утешен, хотя бы
и не мог их тратить.
Если он не выкупал эти вещи в срок, то они безотлагательно
и безжалостно продавались; ростовщичество до того процветало, что принимались под заклад даже казенные смотровые вещи, как то: казенное белье, сапожный товар
и проч., — вещи, необходимые всякому арестанту во всякий момент.
И потому
если ругался иногда потом, то без всякой злобы, а так только, для очистки совести.
Если недостанет на всех, то калачи разрезаются поровну, иногда даже на шесть частей,
и каждый заключенный непременно получает себе свой кусок.
Мне пришло раз на мысль, что
если б захотели вполне раздавить, уничтожить человека, наказать его самым ужасным наказанием, так что самый страшный убийца содрогнулся бы от этого наказания
и пугался его заранее, то стоило бы только придать работе характер совершенной, полнейшей бесполезности
и бессмыслицы.
Если теперешняя каторжная работа
и безынтересна
и скучна для каторжного, то сама в себе, как работа, она разумна: арестант делает кирпич, копает землю, штукатурит, строит; в работе этой есть смысл
и цель.
Но
если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата в другой, а из другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на другое
и обратно, — я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячи преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда
и муки.
Зимний день был короток, работа кончалась скоро,
и весь наш люд возвращался в острог рано, где ему почти бы нечего было делать,
если б не случалось кой-какой своей работы.
Но собственной работой занималась, может быть, только треть арестантов; остальные же били баклуши, слонялись без нужды по всем казармам острога, ругались, заводили меж собой интриги, истории, напивались,
если навертывались хоть какие-нибудь деньги; по ночам проигрывали в карты последнюю рубашку,
и все это от тоски, от праздности, от нечего делать.
Между прочим, они научили меня, что должно иметь свой чай, что не худо мне завести
и чайник, а покамест достали мне на подержание чужой
и рекомендовали мне кашевара, говоря, что копеек за тридцать в месяц он будет стряпать мне что угодно,
если я пожелаю есть особо
и покупать себе провиант… Разумеется, они заняли у меня денег,
и каждый из них в один первый день приходил занимать раза по три.
Я простился с Акимом Акимычем
и, узнав, что мне можно воротиться в острог, взял конвойного
и пошел домой. Народ уже сходился. Прежде всех возвращаются с работы работающие на уроки. Единственное средство заставить арестанта работать усердно, это — задать ему урок. Иногда уроки задаются огромные, но все-таки они кончаются вдвое скорее, чем
если б заставили работать вплоть до обеденного барабана. Окончив урок, арестант беспрепятственно шел домой,
и уже никто его не останавливал.
Я говорил уже, что у арестантов всегда была собственная работа
и что эта работа — естественная потребность каторжной жизни; что, кроме этой потребности, арестант страстно любит деньги
и ценит их выше всего, почти наравне с свободой,
и что он уже утешен,
если они звенят у него в кармане.
Напротив, он уныл, грустен, беспокоен
и падает духом,
если их нет,
и тогда он готов
и на воровство
и на что попало, только бы их добыть.
— Эта мысль развита Достоевским в романе «Подросток» (ч. III, гл. 1).]
и если вам с первой встречи приятен смех кого-нибудь из совершенно незнакомых людей, то смело говорите, что это человек хороший.
Арестант, начиная гулять, мог быть твердо уверен, что
если он уж очень напьется, то за ним непременно присмотрят, вовремя уложат спать
и всегда куда-нибудь спрячут при появлении начальства,
и все это совершенно бескорыстно.
За ним смотрела вся казарма,
и если б он зашумел, забунтовал — его бы тотчас же усмирили, даже просто связали бы.
Он повторяет опыт второй
и третий раз,
и если не попадается начальству, то быстро расторговывается
и только тогда основывает настоящую торговлю на широких основаниях: делается антрепренером, капиталистом, держит агентов
и помощников, рискует гораздо меньше, а наживается все больше
и больше.
Его берут в кордегардию, обдирают его капиталы,
если найдут их на нем,
и в заключение секут.
Скажут ему что-нибудь, почти всегда в насмешку (над ним
и его товарищами таки часто посмеивались), — он, не сказав ни слова, поворотится
и идет в другую казарму; а иногда,
если уж очень просмеют его, покраснеет.
Но
если б даже это неравенство
и не существовало, — посмотрите на другую разницу, на разницу в самых последствиях наказания…
Такой бесстрашный посетитель всегда возбуждал к себе уважение,
и если б даже действительно могло случиться что-нибудь дурное, то при нем бы оно не случилось.
Этот действительно способен броситься на постороннего человека так, ни за что, единственно потому, например, что ему завтра должно выходить к наказанию; а
если затеется новое дело, то, стало быть, отдаляется
и наказание.
Наш солдат смотрит всегда таким занятым, что
если б
и хотел, то ему бы некогда было фанфаронить.
Но
если уж он фанфарон, то почти всегда бездельник
и трус.
За выданный грош наниматель брал все, что мог брать, брал,
если возможно, лишнее
и еще считал, что он одолжает наемщика.
На работах,
если нам случалось работать вместе, они наперерыв помогали мне
и считали это себе за счастье.
Я думал это
и сам качал головою на свою мысль, а между тем — боже мой! —
если б я только знал тогда, до какой степени
и эта мысль была правдой!
У меня тоже был
и другой прислужник, Аким Акимыч еще с самого начала, с первых дней, рекомендовал мне одного из арестантов — Осипа, говоря, что за тридцать копеек в месяц он будет мне стряпать ежедневно особое кушанье,
если мне уж так противно казенное
и если я имею средства завести свое.
Я не ошибусь,
если скажу, что в месяц у меня выходило на мое прокормление всего рубль серебром, разумеется, кроме хлеба, который был казенный,
и иногда щей,
если уж я был очень голоден, несмотря на мое к ним отвращение, которое, впрочем, почти совсем прошло впоследствии.
К тому же
если дал обещание, то исполни, —
и на этом артель настоит.
Объявляется всей партии; ну, там кого еще следует тоже дарят
и поят,
если надо.
Отрекутся,
если б
и были.
Насилу я утешил его
и хоть он с этих пор,
если возможно это, еще усерднее начал служить мне
и «наблюдать меня», но по некоторым, почти неуловимым признакам я заметил, что его сердце никогда не могло простить мне попрек мой.
Майор страшно возненавидел за это
и угнетал М.,
и если б не влияние коменданта, он довел бы его до беды.
Опять-таки, повторяю, что,
если б арестанты лишены были всякой возможности иметь свои деньги, они или сходили бы с ума, или мерли бы, как мухи (несмотря на то, что были во всем обеспечены), или, наконец, пустились бы в неслыханные злодейства, — одни от тоски, другие — чтоб поскорее быть как-нибудь казненным
и уничтоженным, или так как-нибудь «переменить участь» (техническое выражение).
Если же арестант, добыв почти кровавым потом свою копейку или решась для приобретения ее на необыкновенные хитрости, сопряженные часто с воровством
и мошенничеством, в то же время так безрассудно, с таким ребяческим бессмыслием тратит их, то это вовсе не доказывает, что он их не ценит, хотя бы
и казалось так с первого взгляда.
К деньгам арестант жаден до судорог, до омрачения рассудка,
и если действительно бросает их, как щепки, когда кутит, то бросает за то, что считает еще одной степенью выше денег.
Подан был чай, закуска, какие-то сласти,
и если б у ней были тысячи, она бы, кажется, им обрадовалась только потому, что могла бы лучше нам угодить да облегчить наших товарищей, оставшихся в остроге.
Им непременно должно было казаться, что я поддаюсь на их обманы
и хитрости,
и если б, напротив, я им отказывал
и прогонял их, то, я уверен, они стали бы несравненно более уважать меня.
Солдат имеет право стрелять в арестанта,
если тот вздумает бежать от него; но в то же время
и отвечает за свой выстрел,
если сделал его не в случае самой крайней необходимости; то же самое
и в случае открытого бунта каторжников.
Какой-нибудь последний оборвыш, который
и сам-то был самым плохим работником
и не смел пикнуть перед другими каторжниками, побойчее его
и потолковее,
и тот считал вправе крикнуть на меня
и прогнать меня,
если я становился подле него, под тем предлогом, что я ему мешаю. Наконец, один из бойких прямо
и грубо сказал мне: «Куда лезете, ступайте прочь! Что соваться куда не спрашивают».
Именно: я решил, что надо держать себя как можно проще
и независимее, отнюдь не выказывать особенного старания сближаться с ними; но
и не отвергать их,
если они сами пожелают сближения.
Если б я стал, им в угоду, подлещаться к ним, соглашаться с ними, фамильярничать с ними
и пускаться в разные их «качества», чтоб выиграть их расположение, — они бы тотчас же предположили, что я делаю это из страха
и трусости,
и с презрением обошлись бы со мной.
Так эта работа в продолжение нескольких лет
и оставалась за нами,
если только приходилось что-нибудь точить.
Если он замечал, например, что я ищу уединения, то, поговорив со мной минуты две, тотчас же оставлял меня
и каждый раз благодарил за внимание, чего, разумеется, не делал никогда
и ни с кем из всей каторги.
— Это самый решительный, самый бесстрашный из всех каторжных, — говорил М. — Он на все способен; он ни перед чем не остановится,
если ему придет каприз. Он
и вас зарежет,
если ему это вздумается, так, просто зарежет, не поморщится
и не раскается. Я даже думаю, он не в полном уме.
Если, например, я сам с ним об чем-нибудь заговаривал, кроме наук
и книжек, то он, правда, мне отвечал, но как будто только из учтивости, ограничиваясь самыми короткими ответами.
Я не верю, чтоб Петров хорошо кончил; он в какую-нибудь одну минуту всё разом кончит,
и если не пропал еще до сих пор, значит случай его не пришел.