Неточные совпадения
В отдаленных краях Сибири, среди степей, гор или непроходимых лесов, попадаются изредка маленькие города, с одной, много с двумя тысячами жителей, деревянные, невзрачные, с двумя церквами — одной
в городе,
другой на кладбище, — города, похожие более на хорошее подмосковное село, чем на город.
Но
другие, народ легкомысленный и не умеющий разрешать загадку жизни, скоро наскучают Сибирью и с тоской себя спрашивают: зачем они
в нее заехали?
Представьте себе большой двор, шагов
в двести длины и шагов
в полтораста ширины, весь обнесенный кругом,
в виде неправильного шестиугольника, высоким тыном, то есть забором из высоких столбов (паль), врытых стойком глубоко
в землю, крепко прислоненных
друг к
другу ребрами, скрепленных поперечными планками и сверху заостренных: вот наружная ограда острога.
В каком
другом месте, где русский народ собирается
в больших массах, отделите вы от него кучу
в двести пятьдесят человек, из которых половина была бы грамотных?
Это ошибка: тут совсем
другие причины; хотя и нельзя не согласиться, что грамотность развивает
в народе самонадеянность.
С первого взгляда можно было заметить некоторую резкую общность во всем этом странном семействе; даже самые резкие, самые оригинальные личности, царившие над
другими невольно, и те старались попасть
в общий тон всего острога.
Этих как-то невольно уважали; они же, с своей стороны, хотя часто и очень ревнивы были к своей славе, но вообще старались не быть
другим в тягость,
в пустые ругательства не вступали, вели себя с необыкновенным достоинством, были рассудительны и почти всегда послушны начальству — не из принципа послушания, не из сознания обязанностей, а так, как будто по какому-то контракту, сознав взаимные выгоды.
Входя
в острог, он уже знал, что делается на
другом конце его.
Но
в самую решительную минуту наш майор сел на дрожки и уехал, поручив исполнение экзекуции
другому офицеру.
С
другой стороны, кто может сказать, что выследил глубину этих погибших сердец и прочел
в них сокровенное от всего света?
Многие из арестантов приходили
в острог ничего не зная, но учились у
других и потом выходили на волю хорошими мастеровыми.
Работа же спасала от преступлений: без работы арестанты поели бы
друг друга, как пауки
в стклянке.
По бедности же и деньги
в остроге имели совершенно
другую цену, чем на воле.
Но если б заставить его, например, переливать воду из одного ушата
в другой, а из
другого в первый, толочь песок, перетаскивать кучу земли с одного места на
другое и обратно, — я думаю, арестант удавился бы через несколько дней или наделал бы тысячи преступлений, чтоб хоть умереть, да выйти из такого унижения, стыда и муки.
Впоследствии я понял, что, кроме лишения свободы, кроме вынужденной работы,
в каторжной жизни есть еще одна мука, чуть ли не сильнейшая, чем все
другие.
Общее сожительство, конечно, есть и
в других местах; но
в острог-то приходят такие люди, что не всякому хотелось бы сживаться с ними, и я уверен, что всякий каторжный чувствовал эту муку, хотя, конечно, большею частью бессознательно.
— Да и оба хороши! Один за фунт хлеба
в острог пришел, а
другой — крыночная блудница, […крыночная блудница… — Прозвище тех, кто попал
в Сибирь за пустяковую вину.] у бабы простокишу поел, […простокишу поел… — Бежал из острога и тут же был пойман.] за то и кнута хватил.
Другой — тот самый отцеубийца, о котором я уже говорил
в своих записках.
Вместе с
другими я отправился
в инженерную мастерскую. Это было низенькое каменное здание, стоявшее на большом дворе, заваленном разными матерьялами. Тут была кузница, слесарня, столярная, малярная и проч. Аким Акимыч ходил сюда и работал
в малярной, варил олифу, составлял краски и разделывал столы и мебель под орех.
Говорят, там,
в первом-то разряде, начальство не совершенно военное-с, по крайней мере
другим манером, чем у нас, поступает-с.
— Кантонист — солдатский сын, со дня рождения числившийся за военным ведомством и обучавшийся
в низшей военной школе.]
другой из черкесов, третий из раскольников, четвертый православный мужичок, семью, детей милых оставил на родине, пятый жид, шестой цыган, седьмой неизвестно кто, и все-то они должны ужиться вместе во что бы ни стало, согласиться
друг с
другом, есть из одной чашки, спать на одних нарах.
Наконец, меня перековали. Между тем
в мастерскую явились одна за
другою несколько калашниц. Иные были совсем маленькие девочки. До зрелого возраста они ходили обыкновенно с калачами; матери пекли, а они продавали. Войдя
в возраст, они продолжали ходить, но уже без калачей; так почти всегда водилось. Были и не девочки. Калач стоил грош, и арестанты почти все их покупали.
—
Другого бы убили, но его нет. Он ужасно силен, сильнее здесь всех
в остроге и самого крепкого сложения. На
другое же утро он встает совершенно здоровый.
Он так не похож был на
других арестантов: что-то до того спокойное и тихое было
в его взгляде, что, помню, я с каким-то особенным удовольствием смотрел на его ясные, светлые глаза, окруженные мелкими лучистыми морщинками.
Были у нас
в остроге и
другие старообрядцы, большею частью сибиряки.
С пропитием всего, до последней тряпки, пьяница ложится спать и на
другой день, проснувшись с неминуемой трескотней
в голове, тщетно просит у целовальника хоть глоток вина на похмелье.
Грустно переносит он невзгоду, и
в тот же день принимается опять за работу, и опять несколько месяцев работает, не разгибая шеи, мечтая о счастливом кутежном дне, безвозвратно канувшем
в вечность, и мало-помалу начиная ободряться и поджидать
другого такого же дня, который еще далеко, но который все-таки придет же когда-нибудь
в свою очередь.
Разве кто
другой оденет его хорошо, иногда даже
в красную рубашку, и Сироткин, видимо, рад обновке: ходит по казармам, себя показывает.
Скажут ему что-нибудь, почти всегда
в насмешку (над ним и его товарищами таки часто посмеивались), — он, не сказав ни слова, поворотится и идет
в другую казарму; а иногда, если уж очень просмеют его, покраснеет.
И тот и
другой поступают
в ту же каторгу.
Но если б даже это неравенство и не существовало, — посмотрите на
другую разницу, на разницу
в самых последствиях наказания…
Вот человек, который
в каторге чахнет, тает, как свечка; и вот
другой, который до поступления
в каторгу и не знал даже, что есть на свете такая развеселая жизнь, такой приятный клуб разудалых товарищей.
Очень часто случалось, что и старшие
в свою очередь попадались
в серьезных шалостях; тогда их секли, немедленно разжаловали
в младшие и замещали
другими.
В нашей комнате, так же как и во всех
других казармах острога, всегда бывали нищие, байгуши, [Байгуш (каз.) — кочевник, впавший
в нищету.] проигравшиеся и пропившиеся или так просто, от природы нищие.
Пять копеек, конечно, смешно-ничтожная плата, даже и для острога; но меня всегда поражала
в остроге суровость и безжалостность нанимателей, и
в этом и во всех
других случаях.
Его прекрасное, открытое, умное и
в то же время добродушно-наивное лицо с первого взгляда привлекло к нему мое сердце, и я так рад был, что судьба послала мне его, а не
другого кого-нибудь
в соседи.
На родине старший брат его (старших братьев у него было пять; два
других попали
в какой-то завод) однажды велел ему взять шашку и садиться на коня, чтобы ехать вместе
в какую-то экспедицию.
— Существовало распоряжение Главного штаба Военного министерства на основании «высочайшего повеления» лицам, отданным
в военную службу и
в арестантские роты за политические преступления, «кроме духовных книг,
других не давать».] — книга, не запрещенная
в остроге.
У меня тоже был и
другой прислужник, Аким Акимыч еще с самого начала, с первых дней, рекомендовал мне одного из арестантов — Осипа, говоря, что за тридцать копеек
в месяц он будет мне стряпать ежедневно особое кушанье, если мне уж так противно казенное и если я имею средства завести свое.
Он вместе с
другими поварами торговал тоже вином, хотя, конечно, не
в таком размере, как, например, Газин, потому что не имел смелости на многое рискнуть.
Уж как он был зажарен — это
другой вопрос, да не
в том было и дело.
Где-нибудь дорогою, ну хоть
в Пермской губернии, кто-нибудь из ссыльных пожелает сменяться с
другим.
Например, какой-нибудь Михайлов, убийца или по
другому капитальному преступлению, находит идти на многие годы
в каторгу для себя невыгодным.
К тому же он слышал уже
в партии, что меняться можно, что
другие же меняются, следственно, необыкновенного и неслыханного тут нет ничего.
Его скоро обличили;
в донос свой он впутал невинных людей,
других обманул, и за это его сослали
в Сибирь,
в наш острог, на десять лет.
А-в, видимо, жалел об этом, и тяжело ему было отказаться от праздных дней, от подачек с майорского стола, от
друга Федьки и от всех наслаждений, которые они вдвоем изобретали себе у майора на кухне.
Напротив, А-в, догадавшись, с кем имеет дело, тотчас же уверил его, что он сослан совершенно за противоположное доносу, почти за то же, за что сослан был и М. М. страшно обрадовался товарищу,
другу.
Аким Акимыч сильно хлопотал об устройстве мне всех этих вещей и сам
в нем участвовал, собственноручно сшил мне одеяло из лоскутков старого казенного сукна, собранного из выносившихся панталон и курток, купленных мною у
других арестантов.
Опять-таки, повторяю, что, если б арестанты лишены были всякой возможности иметь свои деньги, они или сходили бы с ума, или мерли бы, как мухи (несмотря на то, что были во всем обеспечены), или, наконец, пустились бы
в неслыханные злодейства, — одни от тоски,
другие — чтоб поскорее быть как-нибудь казненным и уничтоженным, или так как-нибудь «переменить участь» (техническое выражение).
Но мы, сидя
в остроге, чувствовали, что там за острогом есть у нас преданнейший
друг.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду
в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный
друг, желанный
друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Но
в них не видно перемены; // Всё
в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович так же глуп, // Семен Петрович так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же
друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё так же смирен, так же глух // И так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… //
В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще
в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Вот время: добрые ленивцы, // Эпикурейцы-мудрецы, // Вы, равнодушные счастливцы, // Вы, школы Левшина птенцы, // Вы, деревенские Приамы, // И вы, чувствительные дамы, // Весна
в деревню вас зовет, // Пора тепла, цветов, работ, // Пора гуляний вдохновенных // И соблазнительных ночей. //
В поля,
друзья! скорей, скорей, //
В каретах, тяжко нагруженных, // На долгих иль на почтовых // Тянитесь из застав градских.