Неточные совпадения
— Да чего обожжешь-то! Такой
же варнак; больше и названья нам нет… она тебя оберет, да и не поклонится. Тут, брат, и моя копеечка умылась. Намедни сама пришла. Куда с ней деться? Начал проситься к Федьке-палачу: у него еще в форштадте [Форштадт (от нем. Vorstadt) — предместье, слобода.] дом стоял, у Соломонки-паршивого, у жида, купил,
вот еще который потом удавился…
Положим, он малый хитрый, тертый, дело знает;
вот он и высматривает кого-нибудь из той
же партии попростее, позабитее, побезответнее и которому определено наказание небольшое сравнительно: или в завод на малые годы, или на поселенье, или даже в каторгу, только поменьше сроком.
А
вот сшил
же себе из этих старых обносков одеяло!
«
Вот вы курите
же папироски, так, может быть, и пригодится вам», — сказала она, как бы извиняясь робко перед нами за свой подарок…
И помню, мне даже приятно было думать, как будто хвалясь перед собой своей
же мукой, что
вот на всем свете только и осталось теперь для меня одно существо, меня любящее, ко мне привязанное, мой друг, мой единственный друг — моя верная собака Шарик.
Другая
же баня была по преимуществу простонародная, ветхая, грязная, тесная, и
вот в эту-то баню и повели наш острог.
Но прошлого года на Рождестве майор был не в духе: где-то проигрался, да и в остроге к тому
же нашалили,
вот он и запретил со зла, а теперь, может быть, не захочет стеснять.
И
вот не могу объяснить, как это случилось: тотчас
же по отъезде плац-майора, каких-нибудь пять минут спустя, оказалось необыкновенно много пьяного народу, а между тем, еще за пять минут, все были почти совершенно трезвые.
Вот один подталкивает товарища и наскоро сообщает ему свои впечатления, даже не заботясь и, пожалуй, не видя, кто стоит подле него; другой, при какой-нибудь смешной сцене, вдруг с восторгом оборачивается к толпе, быстро оглядывает всех, как бы вызывая всех смеяться, машет рукой и тотчас
же опять жадно обращается к сцене.
«Ведь арестант, тот
же арестант, у самого кандалы побрякивают, а
вот выходит
же теперь в сюртуке, в круглой шляпе, в плаще — точно штатский!
Эта-то
вот скаредная последняя тысяча (чтоб ее!..) всех трех первых стоила, и кабы не умер я перед самым концом (всего палок двести только оставалось), забили бы тут
же насмерть, ну да и я не дал себя в обиду: опять надул и опять обмер; опять поверили, да и как не поверить, лекарь верит, так что на двухстах-то последних, хоть изо всей злости били потом, так били, что в другой раз две тысячи легче, да нет, нос утри, не забили, а отчего не забили?
— Ну, да уж что! Уж так и быть, для тебя! Знаю, что грешу, но уж так и быть… Помилую я тебя на этот раз, накажу легко. Ну, а что, если я тем самым тебе вред принесу? Я тебя
вот теперь помилую, накажу легко, а ты понадеешься, что и другой раз так
же будет, да и опять преступление сделаешь, что тогда? Ведь на моей
же душе…
И радуется Смекалов, радуется именно тому, что
вот как
же это он так хорошо придумал — и сам сочинил: «на небеси» и «поднеси» — и кстати и в рифму выходит.
Он явился в госпиталь избитый до полусмерти; я еще никогда не видал таких язв; но он пришел с радостью в сердце, с надеждой, что останется жив, что слухи были ложные, что его
вот выпустили
же теперь из-под палок, так что теперь, после долгого содержания под судом, ему уже начинали мечтаться дорога, побег, свобода, поля и леса…
Ну я, брат, тогда
вот так сделал: взял я в карман с собой плеть, еще до венца припас, и так и положил, что уж натешусь
же я теперь над Акулькой, знай, дескать, как бесчестным обманом замуж выходить, да чтоб и люди знали, что я не дураком женился…
— Эх, брат,
вот и я женат был. Плохо жениться бедному: женись, а и ночь коротка! — замечает Скуратов, подвернувшийся тут
же к разговору.
— Как
же! Об тебе тут и речь, — замечает развязный парень из писарей. — А ты, Квасов, скажу я тебе, большой дурак. Неужели ж ты думаешь, что такого генерала майор задарит и что такой генерал будет нарочно из Петербурга ехать, чтоб майора ревизовать? Глуп
же ты, парень,
вот что скажу.
Впрочем,
вот я теперь силюсь подвести весь наш острог под разряды; но возможно ли это? Действительность бесконечно разнообразна, сравнительно со всеми, даже и самыми хитрейшими, выводами отвлеченной мысли, и не терпит резких и крупных различений. Действительность стремится к раздроблению. Жизнь своя особенная была и у нас, хоть какая-нибудь, да все
же была, и не одна официальная, а внутренняя, своя собственная жизнь.
— А, Прокофьев! Елкин тоже, это ты, Алмазов… Становитесь, становитесь сюда, в кучку, — говорил нам майор каким-то уторопленным, но мягким голосом, ласково на нас поглядывая. — М-цкий, ты тоже здесь…
вот и переписать. Дятлов! Сейчас
же переписать всех довольных особо и всех недовольных особо, всех до единого, и бумагу ко мне. Я всех вас представлю… под суд! Я вас, мошенники!
— Лучше, лучше! — возразил комендант. — Ты свободен! Твоя мать просила… просьба ее услышана.
Вот письмо ее, а
вот и приказ о тебе. Сейчас
же выйдешь из острога.
—
Вот думали, что у нас не бегут. Бежали
же!.. — прибавляли другие.
— Да ведь
вот же и тебя не знал, а ведь знаю же теперь всю. Всю в одну минуту узнал. Ты, Лиза, хоть и боишься смерти, а, должно быть, гордая, смелая, мужественная. Лучше меня, гораздо лучше меня! Я тебя ужасно люблю, Лиза. Ах, Лиза! Пусть приходит, когда надо, смерть, а пока жить, жить! О той несчастной пожалеем, а жизнь все-таки благословим, так ли? Так ли? У меня есть «идея», Лиза. Лиза, ты ведь знаешь, что Версилов отказался от наследства?
Неточные совпадения
Хлестаков. Да
вот тогда вы дали двести, то есть не двести, а четыреста, — я не хочу воспользоваться вашею ошибкою; — так, пожалуй, и теперь столько
же, чтобы уже ровно было восемьсот.
Аммос Федорович. А
вот я их сегодня
же велю всех забрать на кухню. Хотите, приходите обедать.
Анна Андреевна.
Вот хорошо! а у меня глаза разве не темные? самые темные. Какой вздор говорит! Как
же не темные, когда я и гадаю про себя всегда на трефовую даму?
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то
же время говорит про себя.)А
вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Мишка. Да для вас, дядюшка, еще ничего не готово. Простова блюда вы не будете кушать, а
вот как барин ваш сядет за стол, так и вам того
же кушанья отпустят.