Неточные совпадения
—
Мне сестра сказала, что вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если
я приду за ними… к вам сама.
Я пришла… дайте деньги!.. — не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. — Алешка, слушаешь или
спишь?
— Для
меня, — оживился он вдруг весь, как будто на мгновение отрезвев, только что
попал на любимую тему, — для
меня…
Так она, этакая овца, — да
я думал, она изобьет
меня за эту пощечину, ведь как
напала: «Ты, говорит, теперь битый, битый, ты пощечину от него получил!
Смотри же, ты его за чудотворный считаешь, а
я вот сейчас на него при тебе плюну, и
мне ничего за это не будет!..» Как она увидела, Господи, думаю: убьет она
меня теперь, а она только вскочила, всплеснула руками, потом вдруг закрыла руками лицо, вся затряслась и
пала на пол… так и опустилась… Алеша, Алеша!
— Хочешь, чтоб и
я пред тобой, монах, ниц
упал? — проговорил отец Ферапонт. — Восстани!
Как стал от игумена выходить, смотрю — один за дверь от
меня прячется, да матерой такой, аршина в полтора али больше росту, хвостище же толстый, бурый, длинный, да концом хвоста в щель дверную и
попади, а
я не будь глуп, дверь-то вдруг и прихлопнул, да хвост-то ему и защемил.
— А
я Смурову в голову
попал! — вскрикнул мальчик.
— Lise, ты с ума сошла. Уйдемте, Алексей Федорович, она слишком капризна сегодня,
я ее раздражать боюсь. О, горе с нервною женщиной, Алексей Федорович! А ведь в самом деле она, может быть, при вас
спать захотела. Как это вы так скоро нагнали на нее сон, и как это счастливо!
— Ни за что! — вскричала Lise, — теперь уж ни за что! Говорите так, сквозь дверь. За что вы в ангелы
попали?
Я только это одно и хочу знать.
Он знал, однако, со слов Катерины Ивановны, что отставной штабс-капитан человек семейный: «Или
спят все они, или, может быть, услыхали, что
я пришел, и ждут, пока
я отворю; лучше
я снова постучусь к ним», — и он постучал.
Кушаем мы что
попало, что добудется, так ведь она самый последний кусок возьмет, что собаке только можно выкинуть: «Не стою
я, дескать, этого куска,
я у вас отнимаю, вам бременем сижу».
— Страшно так и храбро, особенно коли молодые офицерики с пистолетами в руках один против другого
палят за которую-нибудь. Просто картинка. Ах, кабы девиц пускали смотреть,
я ужасно как хотела бы посмотреть.
Дорогие там лежат покойники, каждый камень над ними гласит о такой горячей минувшей жизни, о такой страстной вере в свой подвиг, в свою истину, в свою борьбу и в свою науку, что
я, знаю заранее,
паду на землю и буду целовать эти камни и плакать над ними, — в то же время убежденный всем сердцем моим, что все это давно уже кладбище, и никак не более.
Ты спросил сейчас, для чего
я это все:
я, видишь ли, любитель и собиратель некоторых фактиков и, веришь ли, записываю и собираю из газет и рассказов, откуда
попало, некоторого рода анекдотики, и у
меня уже хорошая коллекция.
Она умоляет, она не отходит, и когда Бог указывает ей на пригвожденные руки и ноги ее сына и спрашивает: как
я прощу его мучителей, — то она велит всем святым, всем мученикам, всем ангелам и архангелам
пасть вместе с нею и молить о помиловании всех без разбора.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с. Раз со
мной продолжалось это дня три,
упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять; и
я все три дня не мог в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
Но Григорий Васильевич не приходит-с, потому служу им теперь в комнатах один я-с — так они сами определили с той самой минуты, как начали эту затею с Аграфеной Александровной, а на ночь так и
я теперь, по ихнему распоряжению, удаляюсь и ночую во флигеле, с тем чтобы до полночи
мне не
спать, а дежурить, вставать и двор обходить, и ждать, когда Аграфена Александровна придут-с, так как они вот уже несколько дней ее ждут, словно как помешанные.
И оба,
я вам скажу, как не пьющие, так тут и свалятся-с и
спят очень долгое время крепко-с; и как проснется Григорий Васильевич, то всегда почти после того здоров-с, а Марфа Игнатьевна проснется, и у нее всегда после того голова болит-с.
Всю-то ночь он,
я помню, кашляет, худо
спит, а наутро всегда оденется и попробует сесть в мягкие кресла.
И не
спим мы только оба,
я да юноша этот, и разговорились мы о красе мира сего Божьего и о великой тайне его.
Я вдруг поднялся,
спать более не захотел, подошел к окну, отворил — отпиралось у
меня в сад, — вижу, восходит солнышко, тепло, прекрасно, зазвенели птички.
— Тебе надо подкрепиться, судя по лицу-то. Сострадание ведь на тебя глядя берет. Ведь ты и ночь не
спал,
я слышал, заседание у вас там было. А потом вся эта возня и мазня… Всего-то антидорцу кусочек, надо быть, пожевал. Есть у
меня с собой в кармане колбаса, давеча из города захватил на всякий случай, сюда направляясь, только ведь ты колбасы не станешь…
— Ишь ведь оба бесятся! — прошипел Ракитин, с удивлением рассматривая их обоих, — как помешанные, точно
я в сумасшедший дом
попал. Расслабели обоюдно, плакать сейчас начнут!
Пять лет тому как завез
меня сюда Кузьма — так
я сижу, бывало, от людей хоронюсь, чтоб
меня не видали и не слыхали, тоненькая, глупенькая, сижу да рыдаю, ночей напролет не
сплю — думаю: «И уж где ж он теперь, мой обидчик?
Да подсяду к нему, да обольщу, да разожгу его: «Видал ты, какова
я теперь, скажу, ну так и оставайся при том, милостивый государь, по усам текло, а в рот не
попало!» — вот ведь к чему, может, этот наряд, Ракитка, — закончила Грушенька со злобным смешком.
— Не знаю
я, не ведаю, ничего не ведаю, что он
мне такое сказал, сердцу сказалось, сердце он
мне перевернул… Пожалел он
меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не приходил прежде, —
упала вдруг она пред ним на колени, как бы в исступлении. —
Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой придет и
меня простит. Верила, что и
меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..
Прискачу,
паду пред нею: права ты, что мимо
меня прошла…
— Не
спят! — радостно подхватил Митя, — греми, Андрей, гони вскачь, звени, подкати с треском. Чтобы знали все, кто приехал!
Я еду! Сам еду! — исступленно восклицал Митя.
Да
я своих дочерей тебе даром подыму, не то что за такую сумму, полегли только
спать теперь, так
я их ногой в спину напинаю да для тебя петь заставлю.
— Семьсот, семьсот, а не пятьсот, сейчас, сию минуту в руки! — надбавил Митя, почувствовав нечто нехорошее. — Чего ты, пан? Не веришь? Не все же три тысячи дать тебе сразу.
Я дам, а ты и воротишься к ней завтра же… Да теперь и нет у
меня всех трех тысяч, у
меня в городе дома лежат, — лепетал Митя, труся и
падая духом с каждым своим словом, — ей-богу, лежат, спрятаны…
— Вошел давеча один сокол, так сердце и
упало во
мне.
— А ты слышал, как
я тебя давеча поцеловала, когда ты
спал? — пролепетала она ему. — Опьянела
я теперь, вот что… А ты не опьянел? А Митя чего не пьет? Что ж ты не пьешь, Митя,
я выпила, а ты не пьешь…
Он
падал мне в ноги и плакал, он целовал
мне вот эти самые сапоги, буквально, умоляя, чтоб
я его «не пугал».
Кроме того, особенно записали, со слов Андрея, о разговоре его с Митей дорогой насчет того, «куда, дескать,
я, Дмитрий Федорович,
попаду: на небо аль в ад, и простят ли
мне на том свете аль нет?» «Психолог» Ипполит Кириллович выслушал все это с тонкою улыбкой и кончил тем, что и это показание о том, куда Дмитрий Федорович
попадет, порекомендовал «приобщить к делу».
— Признаюсь,
меня подбивали, но
я отверг. Это, разумеется, между нами, Карамазов, слышите, никому ни слова. Это
я вам только.
Я совсем не желаю
попасть в лапки Третьего отделения и брать уроки у Цепного моста...
— Да уж совсем и не ожидала! Представь себе, к «прежнему» приревновал: «Зачем, дескать, ты его содержишь. Ты его, значит, содержать начала?» Все ревнует, все
меня ревнует! И
спит и ест — ревнует. К Кузьме даже раз на прошлой неделе приревновал.
Только что этот другой голос сказал,
я вдруг и закричала и вдруг
упала в обморок.
А главное, кто ж теперь не в аффекте, вы,
я — все в аффекте, и сколько примеров: сидит человек, поет романс, вдруг ему что-нибудь не понравилось, взял пистолет и убил кого
попало, а затем ему все прощают.
Тотчас призываю Lise, а она смеется: он, дескать, думал, что вы
спите, и зашел ко
мне спросить о вашем здоровье.
Я ему на это и отмочил: «А ты, говорю, без Бога-то, сам еще на говядину цену набьешь, коль под руку
попадет, и наколотишь рубль на копейку».
Ты не засмеешься, если скажу, что
я две ночи не
спал от этого.
Не знаю только,
спал ли
я в прошлый раз или видел тебя наяву?
— Да, это была слабость природы… но
я не мог тебе верить.
Я не знаю,
спал ли
я или ходил прошлый раз.
Я, может быть, тогда тебя только во сне видел, а вовсе не наяву…
Насчет этого даже целая задача: один министр так даже
мне сам признавался, что все лучшие идеи его приходят к нему, когда он
спит.
Ну, фрак, белый галстук, перчатки, и, однако,
я был еще бог знает где, и, чтобы
попасть к вам на землю, предстояло еще перелететь пространство… конечно, это один только миг, но ведь и луч света от солнца идет целых восемь минут, а тут, представь, во фраке и в открытом жилете.
— Что станется в пространстве с топором? Quelle idée! [Какая идея! (фр.)] Если куда
попадет подальше, то примется,
я думаю, летать вокруг Земли, сам не зная зачем, в виде спутника. Астрономы вычислят восхождение и захождение топора, Гатцук внесет в календарь, вот и все.
Я тут же отпустил ей грех и повернулся было идти, но тотчас же принужден был и воротиться: слышу, патер в дырочку ей назначает вечером свидание, а ведь старик — кремень, и вот
пал в одно мгновение!
— Еще бы, — злобно простонал Иван, — все, что ни есть глупого в природе моей, давно уже пережитого, перемолотого в уме моем, отброшенного, как
падаль, — ты
мне же подносишь как какую-то новость!
Раз человечество отречется поголовно от Бога (а
я верю, что этот период — параллель геологическим периодам — совершится), то само собою, без антропофагии,
падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность, и наступит все новое.
— Нет, нет, нет! — вскричал вдруг Иван, — это был не сон! Он был, он тут сидел, вон на том диване. Когда ты стучал в окно,
я бросил в него стакан… вот этот… Постой,
я и прежде
спал, но этот сон не сон. И прежде было. У
меня, Алеша, теперь бывают сны… но они не сны, а наяву:
я хожу, говорю и вижу… а
сплю. Но он тут сидел, он был, вот на этом диване… Он ужасно глуп, Алеша, ужасно глуп, — засмеялся вдруг Иван и принялся шагать по комнате.