Неточные совпадения
—
Я столько, столько вынесла, смотря на всю эту умилительную сцену… — не договорила она от волнения. — О,
я понимаю, что вас
любит народ,
я сама
люблю народ,
я желаю его
любить, да и как не
любить народ, наш прекрасный, простодушный в своем величии русский народ!
— Деятельной любви? Вот и опять вопрос, и такой вопрос, такой вопрос! Видите,
я так
люблю человечество, что, верите ли, мечтаю иногда бросить все, все, что имею, оставить Lise и идти в сестры милосердия.
Я закрываю глаза, думаю и мечтаю, и в эти минуты
я чувствую в себе непреодолимую силу. Никакие раны, никакие гнойные язвы не могли бы
меня испугать.
Я бы перевязывала и обмывала собственными руками,
я была бы сиделкой у этих страдальцев,
я готова целовать эти язвы…
Иначе
я никого не способна
любить!
— А ее и
любить не стоит.
Я видел, как она все время шалила, — шутливо произнес старец. — Вы зачем все время смеялись над Алексеем?
— Ты там нужнее. Там миру нет. Прислужишь и пригодишься. Подымутся беси, молитву читай. И знай, сынок (старец
любил его так называть), что и впредь тебе не здесь место. Запомни сие, юноша. Как только сподобит Бог преставиться
мне — и уходи из монастыря. Совсем иди.
— Нет,
я и не думал думать, что ты пошляк. Ты умен, но… оставь, это
я сдуру усмехнулся.
Я понимаю, что ты можешь разгорячиться, Миша. По твоему увлечению
я догадался, что ты сам неравнодушен к Катерине Ивановне,
я, брат, это давно подозревал, а потому и не
любишь брата Ивана. Ты к нему ревнуешь?
— Верю, потому что ты сказал, но черт вас возьми опять-таки с твоим братом Иваном! Не поймете вы никто, что его и без Катерины Ивановны можно весьма не
любить. И за что
я его стану
любить, черт возьми! Ведь удостоивает же он
меня сам ругать. Почему же
я его не имею права ругать?
Петр Александрович Миусов, родственник мой,
любит, чтобы в речи было plus de noblesse que de sincerite, [больше благородства, чем искренности (фр.).] а
я, обратно,
люблю, чтобы в моей речи было plus de sincerite que de noblesse, [больше искренности, чем благородства (фр.).] и — наплевать на noblesse! [благородство! (фр.)]
Не пьянствую
я, а лишь «лакомствую», как говорит твой свинья Ракитин, который будет статским советником и все будет говорить «лакомствую». Садись.
Я бы взял тебя, Алешка, и прижал к груди, да так, чтобы раздавить, ибо на всем свете… по-настоящему… по-на-сто-яще-му… (вникни! вникни!)
люблю только одного тебя!
Пусть
я проклят, пусть
я низок и подл, но пусть и
я целую край той ризы, в которую облекается Бог мой; пусть
я иду в то же самое время вслед за чертом, но
я все-таки и твой сын, Господи, и
люблю тебя, и ощущаю радость, без которой нельзя миру стоять и быть.
Любил жестокость: разве
я не клоп, не злое насекомое?
Заметь, что
я никому не сказал, не ославил;
я хоть и низок желаниями и низость
люблю, но
я не бесчестен.
Я, разрывая,
любил не ссориться.
Люблю, вспоминая, хорошее слово сказать: никогда-то, голубчик,
я прелестнее характера женского не знал, как этой девицы, Агафьей звали ее, представь себе, Агафьей Ивановной.
Многие женщины откровенности
любят, заметь себе, а она к тому же была девушка, что очень
меня веселило.
Непременно прочти: предлагается в невесты, сама себя предлагает, «
люблю, дескать, безумно, пусть вы
меня не
любите — все равно, будьте только моим мужем.
Хочу
любить вас вечно, хочу спасти вас от самого себя…» Алеша,
я недостоин даже пересказывать эти строки моими подлыми словами и моим подлым тоном, всегдашним моим подлым тоном, от которого
я никогда не мог исправиться!
Разве она может, сравнив нас обоих,
любить такого, как
я, да еще после всего того, что здесь произошло?
— А
я уверен, что она
любит такого, как ты, а не такого, как он.
— Она свою добродетель
любит, а не
меня, — невольно, но почти злобно вырвалось вдруг у Дмитрия Федоровича. Он засмеялся, но через секунду глаза его сверкнули, он весь покраснел и с силой ударил кулаком по столу.
— А испугался, испугался-таки давеча, испугался? Ах ты, голубчик, да
я ль тебя обидеть могу. Слушай, Иван, не могу
я видеть, как он этак смотрит в глаза и смеется, не могу. Утроба у
меня вся начинает на него смеяться,
люблю его! Алешка, дай
я тебе благословение родительское дам.
—
Люблю тебя так же, как и Алешку. Ты не думай, что
я тебя не
люблю. Коньячку?
В Мокром
я проездом спрашиваю старика, а он
мне: «Мы оченно, говорит,
любим пуще всего девок по приговору пороть и пороть даем все парням.
—
Люби. (Федор Павлович сильно хмелел.) Слушай, Алеша,
я старцу твоему давеча грубость сделал. Но
я был в волнении. А ведь в старце этом есть остроумие, как ты думаешь, Иван?
— Что ты глядишь на
меня? Какие твои глаза? Твои глаза глядят на
меня и говорят
мне: «Пьяная ты харя». Подозрительные твои глаза, презрительные твои глаза… Ты себе на уме приехал. Вот Алешка смотрит, и глаза его сияют. Не презирает
меня Алеша. Алексей, не
люби Ивана…
— Ну что ж,
я пожалуй. Ух, голова болит. Убери коньяк, Иван, третий раз говорю. — Он задумался и вдруг длинно и хитро улыбнулся: — Не сердись, Иван, на старого мозгляка.
Я знаю, что ты не
любишь меня, только все-таки не сердись. Не за что
меня и любить-то. В Чермашню съездишь,
я к тебе сам приеду, гостинцу привезу.
Я тебе там одну девчоночку укажу,
я ее там давно насмотрел. Пока она еще босоножка. Не пугайся босоножек, не презирай — перлы!..
— То-то брат, такие такими и остаются, они не смиряются пред судьбой. Так ты думаешь, что
я не буду ее вечно
любить?
И так
я тебя полюбил, так в эту минуту
любил, что подумал: брошусь сейчас к нему на шею!
Милый Алеша,
я вас
люблю,
люблю еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем не такой, как теперь, и
люблю на всю жизнь.
— Видишь. Непременно иди. Не печалься. Знай, что не умру без того, чтобы не сказать при тебе последнее мое на земле слово. Тебе скажу это слово, сынок, тебе и завещаю его. Тебе, сынок милый, ибо
любишь меня. А теперь пока иди к тем, кому обещал.
Я тебя и без коньяку
люблю, а с подлецами и
я подлец.
Вот ты его
любишь, а
я не боюсь, что ты его
любишь.
А кабы Иван его
любил,
я бы за себя боялся того, что он его
любит.
— Вот таких-то эти нежные барышни и
любят, кутил да подлецов! Дрянь,
я тебе скажу, эти барышни бледные; то ли дело… Ну! кабы
мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что
я лучше его был собой в двадцать восемь-то лет), так
я бы точно так же, как и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с… В грязь обращу!
— Нисколько.
Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак все и будет, потому что
я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем
я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся.
Я вас буду
любить. Хоть
мне и некогда было еще думать, но
я подумал, что лучше вас жены не найду, а
мне старец велит жениться…
— И
я тебя тоже, Lise. Послушайте, Алексей Федорович, — таинственно и важно быстрым шепотом заговорила госпожа Хохлакова, уходя с Алешей, —
я вам ничего не хочу внушать, ни подымать этой завесы, но вы войдите и сами увидите все, что там происходит, это ужас, это самая фантастическая комедия: она
любит вашего брата Ивана Федоровича и уверяет себя изо всех сил, что
любит вашего брата Дмитрия Федоровича. Это ужасно!
Я войду вместе с вами и, если не прогонят
меня, дождусь конца.
Слушайте, Алексей Федорович,
я даже не знаю,
люблю ли
я его теперь.
—
Я не знаю, о чем вы спросите
меня, — выговорил с зардевшимся лицом Алеша, —
я только знаю, что
я вас
люблю и желаю вам в эту минуту счастья больше, чем себе самому!.. Но ведь
я ничего не знаю в этих делах… — вдруг зачем-то поспешил он прибавить.
— Да
я и сам не знаю… У
меня вдруг как будто озарение…
Я знаю, что
я нехорошо это говорю, но
я все-таки все скажу, — продолжал Алеша тем же дрожащим и пересекающимся голосом. — Озарение мое в том, что вы брата Дмитрия, может быть, совсем не
любите… с самого начала… Да и Дмитрий, может быть, не
любит вас тоже вовсе… с самого начала… а только чтит…
Я, право, не знаю, как
я все это теперь смею, но надо же кому-нибудь правду сказать… потому что никто здесь правды не хочет сказать…
— А вот какой, — пролепетал Алеша, как будто полетев с крыши, — позовите сейчас Дмитрия —
я его найду, — и пусть он придет сюда и возьмет вас за руку, потом возьмет за руку брата Ивана и соединит ваши руки. Потому что вы мучаете Ивана, потому только, что его
любите… а мучите потому, что Дмитрия надрывом
любите… внеправду
любите… потому что уверили себя так…
— Ты ошибся, мой добрый Алеша, — проговорил он с выражением лица, которого никогда еще Алеша у него не видел, — с выражением какой-то молодой искренности и сильного неудержимо откровенного чувства, — никогда Катерина Ивановна не
любила меня!
Она знала все время, что
я ее
люблю, хоть
я и никогда не говорил ей ни слова о моей любви, — знала, но
меня не
любила.
Я теперь еду, но знайте, Катерина Ивановна, что вы действительно
любите только его.
Я слишком молод и слишком сильно
любил вас.
— О, как
я ее
люблю, особенно иногда, и как
я всему, всему теперь вновь опять рада!
Милый Алексей Федорович, вы ведь не знали этого: знайте же, что мы все, все —
я, обе ее тетки — ну все, даже Lise, вот уже целый месяц как мы только того и желаем и молим, чтоб она разошлась с вашим любимцем Дмитрием Федоровичем, который ее знать не хочет и нисколько не
любит, и вышла бы за Ивана Федоровича, образованного и превосходного молодого человека, который ее
любит больше всего на свете.
—
Мне вдруг почему-то вообразилось, на все это глядя, — продолжал Алеша, как бы и не слыхав Лизы, — что она
любит Ивана, вот
я и сказал эту глупость… и что теперь будет!
—
Я, кажется, теперь все понял, — тихо и грустно ответил Алеша, продолжая сидеть. — Значит, ваш мальчик — добрый мальчик,
любит отца и бросился на
меня как на брата вашего обидчика… Это
я теперь понимаю, — повторил он раздумывая. — Но брат мой Дмитрий Федорович раскаивается в своем поступке,
я знаю это, и если только ему возможно будет прийти к вам или, всего лучше, свидеться с вами опять в том самом месте, то он попросит у вас при всех прощения… если вы пожелаете.
Николай Ильич, батюшка,
я ль тебе не угодила, только ведь у
меня и есть, что Илюшечка из класса придет и
любит.
Маменька тоже тут плакать начала-с — маменьку-то
я очень люблю-с — ну с горя и клюкнул на последние-с.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.