Неточные совпадения
Последнее даже особенно удивило не только
меня, но и многих
других.
— В чужой монастырь со своим уставом не ходят, — заметил он. — Всех здесь в скиту двадцать пять святых спасаются,
друг на
друга смотрят и капусту едят. И ни одной-то женщины в эти врата не войдет, вот что особенно замечательно. И это ведь действительно так. Только как же
я слышал, что старец дам принимает? — обратился он вдруг к монашку.
Я шут коренной, с рождения, все равно, ваше преподобие, что юродивый; не спорю, что и дух нечистый, может, во
мне заключается, небольшого, впрочем, калибра, поважнее-то
другую бы квартиру выбрал, только не вашу, Петр Александрович, и вы ведь квартира неважная.
— Об этом, конечно, говорить еще рано. Облегчение не есть еще полное исцеление и могло произойти и от
других причин. Но если что и было, то ничьею силой, кроме как Божиим изволением. Все от Бога. Посетите
меня, отец, — прибавил он монаху, — а то не во всякое время могу: хвораю и знаю, что дни мои сочтены.
В одни сутки
я могу даже лучшего человека возненавидеть: одного за то, что он долго ест за обедом,
другого за то, что у него насморк и он беспрерывно сморкается.
— Вообще эту тему
я опять прошу позволения оставить, — повторил Петр Александрович, — а вместо того
я вам расскажу, господа,
другой анекдот о самом Иване Федоровиче, интереснейший и характернейший.
Я обманут,
я заявляю всем, что обманут не меньше
других…
— Петр Александрович, как же бы
я посмел после того, что случилось! Увлекся, простите, господа, увлекся! И, кроме того, потрясен! Да и стыдно. Господа, у иного сердце как у Александра Македонского, а у
другого — как у собачки Фидельки. У
меня — как у собачки Фидельки. Обробел! Ну как после такого эскапада да еще на обед, соусы монастырские уплетать? Стыдно, не могу, извините!
— А чего ты весь трясешься? Знаешь ты штуку? Пусть он и честный человек, Митенька-то (он глуп, но честен); но он — сладострастник. Вот его определение и вся внутренняя суть. Это отец ему передал свое подлое сладострастие. Ведь
я только на тебя, Алеша, дивлюсь: как это ты девственник? Ведь и ты Карамазов! Ведь в вашем семействе сладострастие до воспаления доведено. Ну вот эти три сладострастника
друг за
другом теперь и следят… с ножами за сапогом. Состукнулись трое лбами, а ты, пожалуй, четвертый.
— Нет, нет,
я шучу, извини. У
меня совсем
другое на уме. Позволь, однако: кто бы тебе мог такие подробности сообщить, и от кого бы ты мог о них слышать. Ты не мог ведь быть у Катерины Ивановны лично, когда он про тебя говорил?
Слушай: если два существа вдруг отрываются от всего земного и летят в необычайное, или по крайней мере один из них, и пред тем, улетая или погибая, приходит к
другому и говорит: сделай
мне то и то, такое, о чем никогда никого не просят, но о чем можно просить лишь на смертном одре, — то неужели же тот не исполнит… если
друг, если брат?
—
Друг,
друг, в унижении, в унижении и теперь. Страшно много человеку на земле терпеть, страшно много ему бед! Не думай, что
я всего только хам в офицерском чине, который пьет коньяк и развратничает.
Я, брат, почти только об этом и думаю, об этом униженном человеке, если только не вру. Дай Бог
мне теперь не врать и себя не хвалить. Потому мыслю об этом человеке, что
я сам такой человек.
Главное, то чувствовал, что «Катенька» не то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая и в самом деле добродетельная, а пуще всего с умом и образованием, а у
меня ни того, ни
другого.
На
другой же день, как это тогда случилось,
я сказал себе, что случай исчерпан и кончен, продолжения не будет.
Кроме одного, вправду, случая: на
другой день после ее посещения прошмыгнула ко
мне их горничная и, ни слова не говоря, пакет передала.
Друг мой, если бы ты знал, как
я ненавижу Россию… то есть не Россию, а все эти пороки… а пожалуй что и Россию.
— Тот ему как доброму человеку привез: «Сохрани, брат, у
меня назавтра обыск». А тот и сохранил. «Ты ведь на церковь, говорит, пожертвовал».
Я ему говорю: подлец ты, говорю. Нет, говорит, не подлец, а
я широк… А впрочем, это не он… Это
другой.
Я про
другого сбился… и не замечаю. Ну, вот еще рюмочку, и довольно; убери бутылку, Иван.
Я врал, отчего ты не остановил
меня, Иван… и не сказал, что вру?
Постой… слушай, Алешка,
я твою мать-покойницу всегда удивлял, только в
другом выходило роде.
— А хотя бы даже и смерти? К чему же лгать пред собою, когда все люди так живут, а пожалуй, так и не могут иначе жить. Ты это насчет давешних моих слов о том, что «два гада поедят
друг друга»? Позволь и тебя спросить в таком случае: считаешь ты и
меня, как Дмитрия, способным пролить кровь Езопа, ну, убить его, а?
Я поставила во всем этом одну только цель: чтоб он знал, к кому воротиться и кто его самый верный
друг.
Нет, он не хочет верить, что
я ему самый верный
друг, не захотел узнать
меня, он смотрит на
меня только как на женщину.
— Ха-ха-ха! Ты не ожидал?
Я думаю: где тебя подождать? У ее дома? Оттуда три дороги, и
я могу тебя прозевать. Надумал наконец дождаться здесь, потому что здесь-то он пройдет непременно,
другого пути в монастырь не имеется. Ну, объявляй правду, дави
меня, как таракана… Да что с тобой?
Вот Иван-то этого самого и боится и сторожит
меня, чтоб
я не женился, а для того наталкивает Митьку, чтобы тот на Грушке женился: таким образом хочет и
меня от Грушки уберечь (будто бы
я ему денег оставлю, если на Грушке не женюсь!), а с
другой стороны, если Митька на Грушке женится, так Иван его невесту богатую себе возьмет, вот у него расчет какой!
Вчера было глупость
мне в голову пришла, когда
я тебе на сегодня велел приходить: хотел было
я через тебя узнать насчет Митьки-то, если б ему тысячку, ну
другую,
я бы теперь отсчитал, согласился ли бы он, нищий и мерзавец, отселева убраться совсем, лет на пять, а лучше на тридцать пять, да без Грушки и уже от нее совсем отказаться, а?
Алексей Федорович,
я сбиваюсь, представьте: там теперь сидит ваш брат, то есть не тот, не ужасный вчерашний, а
другой, Иван Федорович, сидит и с ней говорит: разговор у них торжественный…
Я сейчас вам все расскажу, но теперь
другое и уже самое главное, — ах, ведь
я даже и забыла, что это самое главное: скажите, почему с Lise истерика?
— Прежде всего отвечайте на вопрос, — быстро заговорила она Алеше, — где это вы так себя изволили поранить? А потом уж
я с вами буду говорить совсем о
другом. Ну!
— Ах, Lise, не кричи, главное — ты не кричи. У
меня от этого крику… Что ж делать, коли ты сама корпию в
другое место засунула…
Я искала, искала…
Я подозреваю, что ты это нарочно сделала.
— Здесь все
друзья мои, все, кого
я имею в мире, милые
друзья мои, — горячо начала она голосом, в котором дрожали искренние страдальческие слезы, и сердце Алеши опять разом повернулось к ней.
— Подождите, милая Катерина Осиповна,
я не сказала главного, не сказала окончательного, что решила в эту ночь.
Я чувствую, что, может быть, решение мое ужасно — для
меня, но предчувствую, что
я уже не переменю его ни за что, ни за что, во всю жизнь мою, так и будет. Мой милый, мой добрый, мой всегдашний и великодушный советник и глубокий сердцеведец и единственный
друг мой, какого
я только имею в мире, Иван Федорович, одобряет
меня во всем и хвалит мое решение… Он его знает.
— Но
я желаю, чтоб и Алеша (ах, Алексей Федорович, простите, что
я вас назвала Алешей просто),
я желаю, чтоб и Алексей Федорович сказал
мне теперь же при обоих
друзьях моих — права
я или нет?
— То есть не то чтоб
я таскалась за ним, попадалась ему поминутно на глаза, мучила его — о нет,
я уеду в
другой город, куда хотите, но
я всю жизнь, всю жизнь мою буду следить за ним не уставая.
Когда же он станет с тою несчастен, а это непременно и сейчас же будет, то пусть придет ко
мне, и он встретит
друга, сестру…
—
Я высказал только мою мысль, — сказал он. — У всякой
другой вышло бы все это надломленно, вымученно, а у вас — нет.
Другая была бы неправа, а вы правы.
Я не знаю, как это мотивировать, но
я вижу, что вы искренни в высшей степени, а потому вы и правы…
— Это ничего, ничего! — с плачем продолжала она, — это от расстройства, от сегодняшней ночи, но подле таких двух
друзей, как вы и брат ваш,
я еще чувствую себя крепкою… потому что знаю… вы оба
меня никогда не оставите…
— О, не то счастливо, что
я вас покидаю, уж разумеется нет, — как бы поправилась она вдруг с милою светскою улыбкой, — такой
друг, как вы, не может этого подумать;
я слишком, напротив, несчастна, что вас лишусь (она вдруг стремительно бросилась к Ивану Федоровичу и, схватив его за обе руки, с горячим чувством пожала их); но вот что счастливо, это то, что вы сами, лично, в состоянии будете передать теперь в Москве, тетушке и Агаше, все мое положение, весь теперешний ужас мой, в полной откровенности с Агашей и щадя милую тетушку, так, как сами сумеете это сделать.
Другом тоже
я ее не был ни разу, ни одного дня: гордая женщина в моей дружбе не нуждалась.
— «А спроси, — отвечаю ей, — всех господ офицеров, нечистый ли во
мне воздух али
другой какой?» И так это у
меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу
я вот здесь, как теперь, и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую сюда приезжал: «Что, — говорю ему, — ваше превосходительство, можно ли благородной даме воздух свободный впускать?» — «Да, отвечает, надо бы у вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у вас воздух несвежий».
На
другой день
я выпил-с и многого не помню-с, грешный человек, с горя-с.
Обрадовался
я случаю отвлечь его от мыслей темных, и стали мы мечтать с ним, как мы в
другой город переедем, лошадку свою купим да тележку.
— Да нет же, нет! Спасением моим клянусь вам, что нет! И никто не узнает никогда, только мы:
я, вы, да она, да еще одна дама, ее большой
друг…
— Достанет, достанет! — воскликнул Алеша, — Катерина Ивановна вам пришлет еще, сколько угодно, и знаете ли, у
меня тоже есть деньги, возьмите сколько вам надо, как от брата, как от
друга, потом отдадите…
Главное же, обиделся тем, что слишком скоро
меня за своего
друга принял и скоро
мне сдался; то бросался на
меня, пугал, а тут вдруг, только что увидел деньги, и стал
меня обнимать.
Это именно вот в таком виде он должен был все это унижение почувствовать, а тут как раз
я эту ошибку сделал, очень важную:
я вдруг и скажи ему, что если денег у него недостанет на переезд в
другой город, то ему еще дадут, и даже
я сам ему дам из моих денег сколько угодно.
— Давайте, Lise,
я готов, только
я сам не совсем готов;
я иной раз очень нетерпелив, а в
другой раз и глазу у
меня нет. Вот у вас
другое дело.
— Братья губят себя, — продолжал он, — отец тоже. И
других губят вместе с собою. Тут «земляная карамазовская сила», как отец Паисий намедни выразился, — земляная и неистовая, необделанная… Даже носится ли Дух Божий вверху этой силы — и того не знаю. Знаю только, что и сам
я Карамазов…
Я монах, монах? Монах
я, Lise? Вы как-то сказали сию минуту, что
я монах?
— И вот теперь, кроме всего, мой
друг уходит, первый в мире человек, землю покидает. Если бы вы знали, если бы вы знали, Lise, как
я связан, как
я спаян душевно с этим человеком! И вот
я останусь один…
Я к вам приду, Lise… Впредь будем вместе…
— Страшно так и храбро, особенно коли молодые офицерики с пистолетами в руках один против
другого палят за которую-нибудь. Просто картинка. Ах, кабы девиц пускали смотреть,
я ужасно как хотела бы посмотреть.
— Почему ж бы
я мог быть известен про Дмитрия Федоровича;
другое дело, кабы
я при них сторожем состоял? — тихо, раздельно и пренебрежительно ответил Смердяков.
С
другой стороны, Иван Федорович чем свет сегодня послали
меня к ним на квартиру в ихнюю Озерную улицу, без письма-с, с тем чтобы Дмитрий Федорович на словах непременно пришли в здешний трактир-с на площади, чтобы вместе обедать.