Неточные совпадения
— Это я непременно исполню! — вскричал Федор Павлович, ужасно обрадовавшись приглашению, — непременно. И знаете, мы все
дали слово вести себя здесь порядочно… А
вы, Петр Александрович, пожалуете?
— А пожалуй;
вы в этом знаток. Только вот что, Федор Павлович,
вы сами сейчас изволили упомянуть, что мы
дали слово вести себя прилично, помните. Говорю
вам, удержитесь. А начнете шута из себя строить, так я не намерен, чтобы меня с
вами на одну доску здесь поставили… Видите, какой человек, — обратился он к монаху, — я вот с ним боюсь входить к порядочным людям.
Раз, много лет уже тому назад, говорю одному влиятельному даже лицу: «Ваша супруга щекотливая женщина-с», — в смысле то есть чести, так сказать нравственных качеств, а он мне вдруг на то: «А
вы ее щекотали?» Не удержался, вдруг,
дай, думаю, полюбезничаю: «Да, говорю, щекотал-с» — ну тут он меня и пощекотал…
Именно мне все так и кажется, когда я к людям вхожу, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, так вот «
давай же я и в самом деле сыграю шута, не боюсь ваших мнений, потому что все
вы до единого подлее меня!» Вот потому я и шут, от стыда шут, старец великий, от стыда.
— То есть
вы их прикладываете к нам и в нас видите социалистов? — прямо и без обиняков спросил отец Паисий. Но прежде чем Петр Александрович сообразил
дать ответ, отворилась дверь и вошел столь опоздавший Дмитрий Федорович. Его и вправду как бы перестали ждать, и внезапное появление его произвело в первый момент даже некоторое удивление.
Ему вспомнились его же собственные слова у старца: «Мне все так и кажется, когда я вхожу куда-нибудь, что я подлее всех и что меня все за шута принимают, — так вот
давай же я и в самом деле сыграю шута, потому что
вы все до единого глупее и подлее меня».
Сокровеннейшее ощущение его в этот миг можно было бы выразить такими словами: «Ведь уж теперь себя не реабилитируешь, так давай-ка я им еще наплюю до бесстыдства: не стыжусь, дескать,
вас, да и только!» Кучеру он велел подождать, а сам скорыми шагами воротился в монастырь и прямо к игумену.
— Мне сестра сказала, что
вы дадите четыре тысячи пятьсот рублей, если я приду за ними… к
вам сама. Я пришла…
дайте деньги!.. — не выдержала, задохлась, испугалась, голос пресекся, а концы губ и линии около губ задрожали. — Алешка, слушаешь или спишь?
— А убирайтесь
вы, иезуиты, вон, — крикнул он на слуг. — Пошел, Смердяков. Сегодня обещанный червонец пришлю, а ты пошел. Не плачь, Григорий, ступай к Марфе, она утешит, спать уложит. Не
дают, канальи, после обеда в тишине посидеть, — досадливо отрезал он вдруг, когда тотчас же по приказу его удалились слуги. — Смердяков за обедом теперь каждый раз сюда лезет, это ты ему столь любопытен, чем ты его так заласкал? — прибавил он Ивану Федоровичу.
Грушенька, ангел,
дайте мне вашу ручку, посмотрите на эту пухленькую, маленькую, прелестную ручку, Алексей Федорович; видите ли
вы ее, она мне счастье принесла и воскресила меня, и я вот целовать ее сейчас буду, и сверху и в ладошку, вот, вот и вот!
— Но ведь теперь
вы же его и спасете.
Вы дали слово.
Вы вразумите его,
вы откроете ему, что любите другого, давно, и который теперь
вам руку свою предлагает…
— Ах нет, я
вам не
давала такого слова.
Вы это сами мне все говорили, а я не
давала.
Он поклонился вчера старцу, стоя около госпожи Хохлаковой, и, указывая ему на «исцелевшую» дочь этой
дамы, проникновенно спросил его: «Как дерзаете
вы делать такие дела?»
— Нет, не надо, благодарю. Вот этот хлебец возьму с собой, коли
дадите, — сказал Алеша и, взяв трехкопеечную французскую булку, положил ее в карман подрясника. — А коньяку и
вам бы не пить, — опасливо посоветовал он, вглядываясь в лицо старика.
— Я бы очень
вас попросил, — перебил вдруг Алеша, —
дать мне какую-нибудь чистую тряпочку, чтобы завязать палец. Я очень поранил его, и он у меня мучительно теперь болит.
Но позвольте
вас представить и моей супруге: вот-с Арина Петровна,
дама без ног-с, лет сорока трех, ноги ходят, да немножко-с.
—
Вы даме представляетесь, надо встать-с.
— Ну Карамазов или как там, а я всегда Черномазов… Садитесь же, и зачем он
вас поднял?
Дама без ног, он говорит, ноги-то есть, да распухли, как ведра, а сама я высохла. Прежде-то я куды была толстая, а теперь вон словно иглу проглотила…
— «А спроси, — отвечаю ей, — всех господ офицеров, нечистый ли во мне воздух али другой какой?» И так это у меня с того самого времени на душе сидит, что намеднись сижу я вот здесь, как теперь, и вижу, тот самый генерал вошел, что на Святую сюда приезжал: «Что, — говорю ему, — ваше превосходительство, можно ли благородной
даме воздух свободный впускать?» — «Да, отвечает, надо бы у
вас форточку али дверь отворить, по тому самому, что у
вас воздух несвежий».
— Да нет же, нет! Спасением моим клянусь
вам, что нет! И никто не узнает никогда, только мы: я,
вы, да она, да еще одна
дама, ее большой друг…
— Так
вы не отдали денег, так
вы так и
дали ему убежать! Боже мой, да
вы хоть бы побежали за ним сами и догнали его…
—
Давайте, Lise, я готов, только я сам не совсем готов; я иной раз очень нетерпелив, а в другой раз и глазу у меня нет. Вот у
вас другое дело.
— Подойдите сюда, Алексей Федорович, — продолжала Lise, краснея все более и более, —
дайте вашу руку, вот так. Слушайте, я
вам должна большое признание сделать: вчерашнее письмо я
вам не в шутку написала, а серьезно…
— Алеша,
дайте мне вашу руку, что
вы ее отнимаете, — промолвила Lise ослабленным от счастья, упавшим каким-то голоском. — Послушайте, Алеша, во что
вы оденетесь, как выйдете из монастыря, в какой костюм? Не смейтесь, не сердитесь, это очень, очень для меня важно.
Так знайте, что и я, напротив, не только в самом главном подчиняться готова, но и во всем уступлю
вам и
вам теперь же клятву в этом
даю — во всем и на всю жизнь, — вскричала пламенно Lise, — и это со счастием, со счастием!
— Решимость моя три года рождалась, — отвечает мне, — а случай ваш
дал ей только толчок. Глядя на
вас, упрекнул себя и
вам позавидовал, — проговорил он мне это даже с суровостью.
— Я сейчас, — продолжает, — от жены. Понимаете ли
вы, что такое жена? Детки, когда я уходил, прокричали мне: «Прощайте, папа, приходите скорее с нами „Детское чтение“ читать». Нет,
вы этого не понимаете! Чужая беда не
дает ума.
И да не смущает
вас грех людей в вашем делании, не бойтесь, что затрет он дело ваше и не
даст ему совершиться, не говорите: «Силен грех, сильно нечестие, сильна среда скверная, а мы одиноки и бессильны, затрет нас скверная среда и не
даст совершиться благому деланию».
— Поган есмь, а не свят. В кресла не сяду и не восхощу себе аки идолу поклонения! — загремел отец Ферапонт. — Ныне людие веру святую губят. Покойник, святой-то ваш, — обернулся он к толпе, указывая перстом на гроб, — чертей отвергал. Пурганцу от чертей
давал. Вот они и развелись у
вас, как пауки по углам. А днесь и сам провонял. В сем указание Господне великое видим.
— Да ничего ровно, голубчик. Фу черт, да этому тринадцатилетний школьник теперь не верит. А впрочем, черт… Так ты вот и рассердился теперь на Бога-то своего, взбунтовался: чином, дескать, обошли, к празднику ордена не
дали! Эх
вы!
Одним словом, можно бы было надеяться даже-де тысяч на шесть додачи от Федора Павловича, на семь даже, так как Чермашня все же стоит не менее двадцати пяти тысяч, то есть наверно двадцати восьми, «тридцати, тридцати, Кузьма Кузьмич, а я, представьте себе, и семнадцати от этого жестокого человека не выбрал!..» Так вот я, дескать, Митя, тогда это дело бросил, ибо не умею с юстицией, а приехав сюда, поставлен был в столбняк встречным иском (здесь Митя опять запутался и опять круто перескочил): так вот, дескать, не пожелаете ли
вы, благороднейший Кузьма Кузьмич, взять все права мои на этого изверга, а сами мне
дайте три только тысячи…
— Я только умоляю
вас, сударыня, меня выслушать,
дайте мне только две минуты свободного разговора, чтоб я мог сперва изложить
вам все, весь проект, с которым пришел.
— Это
вы все потом, потом! — замахала на него рукой в свою очередь госпожа Хохлакова, — да и все, что бы
вы ни сказали, я знаю все наперед, я уже говорила
вам это.
Вы просите какой-то суммы,
вам нужны три тысячи, но я
вам дам больше, безмерно больше, я
вас спасу. Дмитрий Федорович, но надо, чтобы
вы меня послушались!
— Я
вам дам бесконечно, бесконечно больше, чем три тысячи! — прокричала госпожа Хохлакова, с сияющею улыбкой смотря на восторг Мити.
— О, если
вы разумели деньги, то у меня их нет. У меня теперь совсем нет денег, Дмитрий Федорович, я как раз воюю теперь с моим управляющим и сама на днях заняла пятьсот рублей у Миусова. Нет, нет, денег у меня нет. И знаете, Дмитрий Федорович, если б у меня даже и были, я бы
вам не
дала. Во-первых, я никому не
даю взаймы.
Дать взаймы значит поссориться. Но
вам,
вам я особенно бы не
дала, любя
вас, не
дала бы, чтобы спасти
вас, не
дала бы, потому что
вам нужно только одно: прииски, прииски и прииски!..
— Прииски? Золотые прииски! — изо всей силы закричал Митя и закатился смехом. — Хотите, Перхотин, на прииски? Тотчас
вам одна
дама здесь три тысячи отсыплет, чтобы только ехали. Мне отсыпала, уж так она прииски любит! Хохлакову знаете?
— Незнаком, а слыхал и видал. Неужто это она
вам три тысячи
дала? Так и отсыпала? — недоверчиво глядел Петр Ильич.
— Я не знаю ваших отношений… коли
вы так утвердительно говорите, значит
дала… А
вы денежки-то в лапки, да вместо Сибири-то, по всем по трем… Да куда
вы в самом деле теперь, а?
— Дорогу
дать. Милому существу и ненавистному
дать дорогу. И чтоб и ненавистное милым стало, — вот как
дать дорогу! И сказать им: Бог с
вами, идите, проходите мимо, а я…
— Отчего не поговорить?
Дайте и другим говорить. Коли
вам скучно, так другие и не говори, — вскинулась опять Грушенька, видимо нарочно привязываясь. У Мити как бы в первый раз что-то промелькнуло в уме. На этот раз пан ответил уже с видимою раздражительностью...
— Как
вы смели, милостивый государь, как решились обеспокоить незнакомую
вам даму в ее доме и в такой час… и явиться к ней говорить о человеке, который здесь же, в этой самой гостиной, всего три часа тому, приходил убить меня, стучал ногами и вышел как никто не выходит из порядочного дома.
— Позвольте, сударыня, итак,
вы не
давали ему денег?
Вы твердо помните, что не
давали ему никакой суммы?
— Не
давала, не
давала! Я ему отказала, потому что он не умел оценить. Он вышел в бешенстве и затопал ногами. Он на меня бросился, а я отскочила… И я
вам скажу еще, как человеку, от которого теперь уж ничего скрывать не намерена, что он даже в меня плюнул, можете это себе представить? Но что же мы стоим? Ах, сядьте… Извините, я… Или лучше бегите, бегите,
вам надо бежать и спасти несчастного старика от ужасной смерти!
— Н-нет-с, а вот если бы
вы написали вашею рукой сейчас три строки, на всякий случай, о том, что денег Дмитрию Федоровичу никаких не
давали, то было бы, может быть, не лишнее… на всякий случай…
Но наше дело состоит опять-таки в том, чтобы
вам в подобном теперешнему случае представить на вид и разъяснить всю ту степень вреда, который
вы сами же себе производите, отказываясь
дать то или другое показание.
— Мы слишком понимаем, что подобное показание
вы дали сейчас в раздражении на нас и в досаде на вопросы, которые мы
вам представляем, которые
вы считаете мелочными и которые, в сущности, весьма существенны, — сухо проговорил ему в ответ прокурор.
— Нуждался в десяти рублях и заложил пистолеты у Перхотина, потом ходил к Хохлаковой за тремя тысячами, а та не
дала, и проч., и всякая эта всячина, — резко прервал Митя, — да, вот, господа, нуждался, а тут вдруг тысячи появились, а? Знаете, господа, ведь
вы оба теперь трусите: а что как не скажет, откуда взял? Так и есть: не скажу, господа, угадали, не узнаете, — отчеканил вдруг Митя с чрезвычайною решимостью. Следователи капельку помолчали.
— А не могли ли бы
вы, не нарушая нисколько вашей решимости умолчать о главнейшем, не могли ли бы
вы в то же время
дать нам хоть малейший намек на то: какие именно столь сильные мотивы могли бы привести
вас к умолчанию в столь опасный для
вас момент настоящих показаний?
— Я гораздо добрее, чем
вы думаете, господа, я
вам сообщу почему, и
дам этот намек, хотя
вы того и не стоите. Потому, господа, умалчиваю, что тут для меня позор. В ответе на вопрос: откуда взял эти деньги, заключен для меня такой позор, с которым не могло бы сравняться даже и убийство, и ограбление отца, если б я его убил и ограбил. Вот почему не могу говорить. От позора не могу. Что
вы это, господа, записывать хотите?
—
Вы изволили сказать сейчас, делая показания ваши, что в лавке Плотниковых оставили триста рублей, Перхотину
дали десять, ямщику двадцать, здесь проиграли двести, потом…