Неточные совпадения
Как именно случилось, что девушка с приданым, да
еще красивая и, сверх того, из бойких умниц, столь нередких у нас в теперешнее поколение, но появлявшихся уже и в прошлом, могла выйти замуж за такого ничтожного «мозгляка», как
все его тогда называли, объяснять слишком
не стану.
Вот это и начал эксплуатировать Федор Павлович, то есть отделываться малыми подачками, временными высылками, и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился в наш городок в другой раз, чтобы совсем уж покончить дела с родителем, то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами
всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть
еще даже сам должен ему; что по таким-то и таким-то сделкам, в которые сам тогда-то и тогда пожелал вступить, он и права
не имеет требовать ничего более, и проч., и проч.
Она
еще была в живых и
все время,
все восемь лет,
не могла забыть обиды, ей нанесенной.
Вероятнее
всего, что нет, а уверовал он лишь единственно потому, что желал уверовать и, может быть, уже веровал вполне, в тайнике существа своего, даже
еще тогда, когда произносил: «
Не поверю, пока
не увижу».
Он ужасно интересовался узнать брата Ивана, но вот тот уже жил два месяца, а они хоть и виделись довольно часто, но
все еще никак
не сходились: Алеша был и сам молчалив и как бы ждал чего-то, как бы стыдился чего-то, а брат Иван, хотя Алеша и подметил вначале на себе его длинные и любопытные взгляды, кажется, вскоре перестал даже и думать о нем.
— Да
еще же бы нет? Да я зачем же сюда и приехал, как
не видеть
все их здешние обычаи. Я одним только затрудняюсь, именно тем, что я теперь с вами, Федор Павлович…
— Простите, господа, что оставляю вас пока на несколько лишь минут, — проговорил он, обращаясь ко
всем посетителям, — но меня ждут
еще раньше вашего прибывшие. А вы все-таки
не лгите, — прибавил он, обратившись к Федору Павловичу с веселым лицом.
— А вот далекая! — указал он на одну
еще вовсе
не старую женщину, но очень худую и испитую,
не то что загоревшую, а как бы
всю почерневшую лицом. Она стояла на коленях и неподвижным взглядом смотрела на старца. Во взгляде ее было что-то как бы исступленное.
Любовь такое бесценное сокровище, что на нее
весь мир купить можешь, и
не только свои, но и чужие грехи
еще выкупишь.
— Об этом, конечно, говорить
еще рано. Облегчение
не есть
еще полное исцеление и могло произойти и от других причин. Но если что и было, то ничьею силой, кроме как Божиим изволением.
Все от Бога. Посетите меня, отец, — прибавил он монаху, — а то
не во всякое время могу: хвораю и знаю, что дни мои сочтены.
— О, как вы говорите, какие смелые и высшие слова, — вскричала мамаша. — Вы скажете и как будто пронзите. А между тем счастие, счастие — где оно? Кто может сказать про себя, что он счастлив? О, если уж вы были так добры, что допустили нас сегодня
еще раз вас видеть, то выслушайте
всё, что я вам прошлый раз
не договорила,
не посмела сказать,
всё, чем я так страдаю, и так давно, давно! Я страдаю, простите меня, я страдаю… — И она в каком-то горячем порывистом чувстве сложила пред ним руки.
Все же это ничем
не унизит его,
не отнимет ни чести, ни славы его как великого государства, ни славы властителей его, а лишь поставит его с ложной,
еще языческой и ошибочной дороги на правильную и истинную дорогу, единственно ведущую к вечным целям.
Во многих случаях, казалось бы, и у нас то же; но в том и дело, что, кроме установленных судов, есть у нас, сверх того,
еще и церковь, которая никогда
не теряет общения с преступником, как с милым и
все еще дорогим сыном своим, а сверх того, есть и сохраняется, хотя бы даже только мысленно, и суд церкви, теперь хотя и
не деятельный, но
все же живущий для будущего, хотя бы в мечте, да и преступником самим несомненно, инстинктом души его, признаваемый.
Правда, — усмехнулся старец, — теперь общество христианское пока
еще само
не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они
не оскудевают, то и пребывает
все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти
еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь.
— Если
не может решиться в положительную, то никогда
не решится и в отрицательную, сами знаете это свойство вашего сердца; и в этом
вся мука его. Но благодарите Творца, что дал вам сердце высшее, способное такою мукой мучиться, «горняя мудрствовати и горних искати, наше бо жительство на небесех есть». Дай вам Бог, чтобы решение сердца вашего постигло вас
еще на земле, и да благословит Бог пути ваши!
Оттого, что
все на меня, а Дмитрий Федорович в итоге
еще мне же должен, да
не сколько-нибудь, а несколько тысяч-с, на что имею
все документы!
И хотя он отлично знал, что с каждым будущим словом
все больше и нелепее будет прибавлять к сказанному уже вздору
еще такого же, — но уж сдержать себя
не мог и полетел как с горы.
Воротясь домой, Григорий засветил фонарь, взял садовый ключ и,
не обращая внимания на истерический ужас своей супруги,
все еще уверявшей, что она слышит детский плач и что это плачет, наверно, ее мальчик и зовет ее, молча пошел в сад.
Но
весь этот случай и
все эти толки
не только
не отвратили общей симпатии от бедной юродивой, но ее
еще пуще стали
все охранять и оберегать.
Мало того, я вот что
еще знаю: теперь, на днях только,
всего только, может быть, вчера, он в первый раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то в самом деле, может быть,
не шутит и за меня замуж захочет прыгнуть.
Федор Павлович громко хохотал и смеялся; Алеша
еще из сеней услышал его визгливый, столь знакомый ему прежде смех и тотчас же заключил, по звукам смеха, что отец
еще далеко
не пьян, а пока лишь
всего благодушествует.
А коли я именно в тот же самый момент это
все и испробовал и нарочно уже кричал сей горе: подави сих мучителей, — а та
не давила, то как же, скажите, я бы в то время
не усомнился, да
еще в такой страшный час смертного великого страха?
Эта тетка, знаешь, сама самовластная, это ведь родная сестра московской той генеральши, она поднимала
еще больше той нос, да муж был уличен в казнокрадстве, лишился
всего, и имения, и
всего, и гордая супруга вдруг понизила тон, да с тех пор и
не поднялась.
— Он крепко сжал руку Алеши и,
все еще потупившись и
не поднимая головы, точно сорвавшись, быстро зашагал к городу.
Милый Алеша, я вас люблю, люблю
еще с детства, с Москвы, когда вы были совсем
не такой, как теперь, и люблю на
всю жизнь.
Говорил он о многом, казалось, хотел бы
все сказать,
все высказать
еще раз, пред смертною минутой, изо
всего недосказанного в жизни, и
не поучения лишь одного ради, а как бы жаждая поделиться радостью и восторгом своим со
всеми и
вся, излиться
еще раз в жизни сердцем своим…
— То ли
еще узрим, то ли
еще узрим! — повторили кругом монахи, но отец Паисий, снова нахмурившись, попросил
всех хотя бы до времени вслух о сем
не сообщать никому, «пока
еще более подтвердится, ибо много в светских легкомыслия, да и случай сей мог произойти естественно», — прибавил он осторожно, как бы для очистки совести, но почти сам
не веруя своей оговорке, что очень хорошо усмотрели и слушавшие.
Слова его, конечно, были как бы и нелепые, но ведь Господь знает, что в них заключалось-то, в этих словах, а у
всех Христа ради юродивых и
не такие
еще бывают слова и поступки.
— Теперь я пока все-таки мужчина, пятьдесят пять
всего, но я хочу и
еще лет двадцать на линии мужчины состоять, так ведь состареюсь — поган стану,
не пойдут они ко мне тогда доброю волей, ну вот тут-то денежки мне и понадобятся.
— Слушай, я разбойника Митьку хотел сегодня было засадить, да и теперь
еще не знаю, как решу. Конечно, в теперешнее модное время принято отцов да матерей за предрассудок считать, но ведь по законам-то, кажется, и в наше время
не позволено стариков отцов за волосы таскать, да по роже каблуками на полу бить, в их собственном доме, да похваляться прийти и совсем убить —
все при свидетелях-с. Я бы, если бы захотел, скрючил его и мог бы за вчерашнее сейчас засадить.
— Врешь!
Не надо теперь спрашивать, ничего
не надо! Я передумал. Это вчера глупость в башку мне сглупу влезла. Ничего
не дам, ничегошеньки, мне денежки мои нужны самому, — замахал рукою старик. — Я его и без того, как таракана, придавлю. Ничего
не говори ему, а то
еще будет надеяться. Да и тебе совсем нечего у меня делать, ступай-ка. Невеста-то эта, Катерина-то Ивановна, которую он так тщательно от меня
все время прятал, за него идет али нет? Ты вчера ходил к ней, кажется?
— Лупи его, сажай в него, Смуров! — закричали
все. Но Смуров (левша) и без того
не заставил ждать себя и тотчас отплатил: он бросил камнем в мальчика за канавкой, но неудачно: камень ударился в землю. Мальчик за канавкой тотчас же пустил
еще в группу камень, на этот раз прямо в Алешу, и довольно больно ударил его в плечо. У мальчишки за канавкой
весь карман был полон заготовленными камнями. Это видно было за тридцать шагов по отдувшимся карманам его пальтишка.
— Вы
еще не знаете, Карамазов, какой он подлый, его убить мало, — повторил мальчик в курточке, с горящими глазенками, старше
всех по-видимому.
Вместо ответа мальчик вдруг громко заплакал, в голос, и вдруг побежал от Алеши. Алеша пошел тихо вслед за ним на Михайловскую улицу, и долго
еще видел он, как бежал вдали мальчик,
не умаляя шагу,
не оглядываясь и, верно,
все так же в голос плача. Он положил непременно, как только найдется время, разыскать его и разъяснить эту чрезвычайно поразившую его загадку. Теперь же ему было некогда.
— Нисколько. Я как прочел, то тотчас и подумал, что этак
все и будет, потому что я, как только умрет старец Зосима, сейчас должен буду выйти из монастыря. Затем я буду продолжать курс и сдам экзамен, а как придет законный срок, мы и женимся. Я вас буду любить. Хоть мне и некогда было
еще думать, но я подумал, что лучше вас жены
не найду, а мне старец велит жениться…
— На минутку! Останьтесь
еще на одну минуту. Я хочу услышать мнение вот этого человека, которому я
всем существом своим доверяю. Катерина Осиповна,
не уходите и вы, — прибавила она, обращаясь к госпоже Хохлаковой. Она усадила Алешу подле себя, а Хохлакова села напротив, рядом с Иваном Федоровичем.
Еще хуже того, если он
не убьет, а лишь только меня искалечит: работать нельзя, а рот-то все-таки остается, кто ж его накормит тогда, мой рот, и кто ж их-то
всех тогда накормит-с?
А Ниночка-то
вся в ревматизме, я вам это
еще и
не говорил, по ночам ноет у ней
вся правая половина, мучается и, верите ли, ангел Божий, крепится, чтобы нас
не обеспокоить,
не стонет, чтобы нас
не разбудить.
Служим мы ей, а ей это тягостно: «
Не стою я того,
не стою, недостойная я калека, бесполезная», — а
еще бы она
не стоила-с, когда она
всех нас своею ангельскою кротостью у Бога вымолила, без нее, без ее тихого слова, у нас был бы ад-с, даже Варю и ту смягчила.
Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из замечательнейших, которые сомневаются в том, чтобы
вся вселенная или,
еще обширнее —
все бытие было создано лишь по эвклидовой геометрии, осмеливаются даже мечтать, что две параллельные линии, которые, по Эвклиду, ни за что
не могут сойтись на земле, может быть, и сошлись бы где-нибудь в бесконечности.
Они били, секли, пинали ее ногами,
не зная сами за что, обратили
все тело ее в синяки; наконец дошли и до высшей утонченности: в холод, в мороз запирали ее на
всю ночь в отхожее место, и за то, что она
не просилась ночью (как будто пятилетний ребенок, спящий своим ангельским крепким сном,
еще может в эти лета научиться проситься), — за это обмазывали ей
все лицо ее калом и заставляли ее есть этот кал, и это мать, мать заставляла!
— А, это «единый безгрешный» и его кровь! Нет,
не забыл о нем и удивлялся, напротив,
все время, как ты его долго
не выводишь, ибо обыкновенно в спорах
все ваши его выставляют прежде
всего. Знаешь, Алеша, ты
не смейся, я когда-то сочинил поэму, с год назад. Если можешь потерять со мной
еще минут десять, то я б ее тебе рассказал?
Тогда это
не могло быть
еще так видно, ибо будущее было неведомо, но теперь, когда прошло пятнадцать веков, мы видим, что
все в этих трех вопросах до того угадано и предсказано и до того оправдалось, что прибавить к ним или убавить от них ничего нельзя более.
Ровно восемь веков назад как мы взяли от него то, что ты с негодованием отверг, тот последний дар, который он предлагал тебе, показав тебе
все царства земные: мы взяли от него Рим и меч кесаря и объявили лишь себя царями земными, царями едиными, хотя и доныне
не успели
еще привести наше дело к полному окончанию.
То есть, если я бы завтра и
не уехал (кажется, уеду наверно) и мы бы
еще опять как-нибудь встретились, то уже на
все эти темы ты больше со мной ни слова.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй, день и другой продолжается-с. Раз со мной продолжалось это дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять; и я
все три дня
не мог в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так тот льду к темени прикладывал да
еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
— А зачем ему к отцу проходить, да
еще потихоньку, если, как ты сам говоришь, Аграфена Александровна и совсем
не придет, — продолжал Иван Федорович, бледнея от злобы, — сам же ты это говоришь, да и я
все время, тут живя, был уверен, что старик только фантазирует и что
не придет к нему эта тварь. Зачем же Дмитрию врываться к старику, если та
не придет? Говори! Я хочу твои мысли знать.
Иван Федорович опять остановился и опять быстро повернулся к Смердякову. Но и с тем точно что случилось.
Вся фамильярность и небрежность его соскочили мгновенно;
все лицо его выразило чрезвычайное внимание и ожидание, но уже робкое и подобострастное: «
Не скажешь ли, дескать,
еще чего,
не прибавишь ли», — так и читалось в его пристальном, так и впившемся в Ивана Федоровича взгляде.
Осмотрев больного тщательно (это был самый тщательный и внимательный доктор во
всей губернии, пожилой и почтеннейший старичок), он заключил, что припадок чрезвычайный и «может грозить опасностью», что покамест он, Герценштубе,
еще не понимает
всего, но что завтра утром, если
не помогут теперешние средства, он решится принять другие.
Обещанию же этому, да и всякому слову отходящего старца, отец Паисий веровал твердо, до того, что если бы видел его и совсем уже без сознания и даже без дыхания, но имел бы его обещание, что
еще раз восстанет и простится с ним, то
не поверил бы, может быть, и самой смерти,
все ожидая, что умирающий очнется и исполнит обетованное.