Неточные совпадения
— Нет, это не с французского перевод! — с какою-то даже злобой привскочил Липутин, — это со всемирно-человеческого языка будет перевод-с, а не с одного
только французского! С языка всемирно-человеческой социальной республики и гармонии,
вот что-с! А не с французского одного!..
—
Вот верьте или нет, — заключил он под конец неожиданно, — а я убежден, что ему не
только уже известно всё со всеми подробностями о нашемположении, но что он и еще что-нибудь сверх того знает, что-нибудь такое, чего ни вы, ни я еще не знаем, а может быть, никогда и не узнаем, или узнаем, когда уже будет поздно, когда уже нет возврата!..
— Гостя веду, и особенного! Осмеливаюсь нарушить уединение. Господин Кириллов, замечательнейший инженер-строитель. А главное, сынка вашего знают, многоуважаемого Петра Степановича; очень коротко-с; и поручение от них имеют.
Вот только что пожаловали.
— Да всё это такие пустяки-с… то есть этот капитан, по всем видимостям, уезжал от нас тогда не для фальшивых бумажек, а единственно затем
только, чтоб эту сестрицу свою разыскать, а та будто бы от него пряталась в неизвестном месте; ну а теперь привез,
вот и вся история.
Была будто бы кем-то обольщена в своей чести, и за это
вот господин Лебядкин, уже многие годы, будто бы с обольстителя ежегодную дань берет, в вознаграждение благородной обиды, так по крайней мере из его болтовни выходит — а по-моему, пьяные
только слова-с.
А вы
вот не поверите, Степан Трофимович, чего уж, кажется-с, капитан Лебядкин, ведь уж, кажется, глуп как… то есть стыдно
только сказать как глуп; есть такое одно русское сравнение, означающее степень; а ведь и он себя от Николая Всеволодовича обиженным почитает, хотя и преклоняется пред его остроумием: «Поражен, говорит, этим человеком: премудрый змий» (собственные слова).
Да чего уж тут:
вот только будь эта mademoiselle Лебядкина, которую секут кнутьями, не сумасшедшая и не кривоногая, так, ей-богу, подумал бы, что она-то и есть жертва страстей нашего генерала и что от этого самого и пострадал капитан Лебядкин «в своем фамильном достоинстве», как он сам выражается.
Вы
вот про сплетни, а разве я это кричу, когда уж весь город стучит, а я
только слушаю да поддакиваю; поддакивать-то не запрещено-с.
— Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я
только ищу причины, почему люди не смеют убить себя;
вот и всё. И это всё равно.
— Я вам удивляюсь, Липутин, везде-то вы
вот, где
только этакая дрянь заведется, везде-то вы тут руководите! — проговорил я в ярости.
У ней распухли ноги, и
вот уже несколько дней
только и делала, что капризничала и ко всем придиралась, несмотря на то что Лизу всегда побаивалась.
—
Вот что я сделаю, — подумал я капельку, — я пойду сам и сегодня наверно, наверноее увижу! Я так сделаю, что увижу, даю вам честное слово; но
только — позвольте мне ввериться Шатову.
Вот булка лежит, она ее, может, с утра
только раз закусила, а докончит завтра.
«
Вот нашли сокровище, — отвечает мать-игуменья (рассердилась; страх не любила Лизавету), — Лизавета с одной
только злобы сидит, из одного своего упрямства, и всё одно притворство».
И
вот во время уже проповеди подкатила к собору одна дама на легковых извозчичьих дрожках прежнего фасона, то есть на которых дамы могли сидеть
только сбоку, придерживаясь за кушак извозчика и колыхаясь от толчков экипажа, как полевая былинка от ветра. Эти ваньки в нашем городе до сих пор еще разъезжают. Остановясь у угла собора, — ибо у врат стояло множество экипажей и даже жандармы, — дама соскочила с дрожек и подала ваньке четыре копейки серебром.
— Да
вот она, вся-то правда сидит! — указала вдруг Прасковья Ивановна пальцем на Марью Тимофеевну, с тою отчаянною решимостию, которая уже не заботится о последствиях,
только чтобы теперь поразить. Марья Тимофеевна, всё время смотревшая на нее с веселым любопытством, радостно засмеялась при виде устремленного на нее пальца гневливой гостьи и весело зашевелилась в креслах.
Дяденька тоже наш на прошлой неделе в остроге здешнем по фальшивым деньгам скончались, так я, по нем поминки справляя, два десятка камней собакам раскидал, —
вот только и дела нашего было пока.
— Чтобы по приказанию, то этого не было-с ничьего, а я единственно человеколюбие ваше знамши, всему свету известное. Наши доходишки, сами знаете, либо сена клок, либо вилы в бок. Я вон в пятницу натрескался пирога, как Мартын мыла, да с тех пор день не ел, другой погодил, а на третий опять не ел. Воды в реке сколько хошь, в брюхе карасей развел… Так
вот не будет ли вашей милости от щедрот; а у меня тут как раз неподалеку кума поджидает,
только к ней без рублей не являйся.
— Виновата я, должно быть, пред нимв чем-нибудь очень большом, — прибавила она вдруг как бы про себя, —
вот не знаю
только, в чем виновата, вся в этом беда моя ввек. Всегда-то, всегда, все эти пять лет, я боялась день и ночь, что пред ним в чем-то я виновата. Молюсь я, бывало, молюсь и всё думаю про вину мою великую пред ним. Ан
вот и вышло, что правда была.
— Да как завел меня туда господь, — продолжал он, — эх, благодать небесная, думаю! По сиротству моему произошло это дело, так как в нашей судьбе совсем нельзя без вспомоществования. И
вот, верьте богу, сударь, себе в убыток, наказал господь за грехи: за махальницу, да за хлопотницу, да за дьяконов чересседельник всего
только двенадцать рублев приобрел. Николая Угодника подбородник, чистый серебряный, задаром пошел: симилёровый, говорят.
И когда, уже в высших классах, многие из юношей, преимущественно русских, научились толковать о весьма высоких современных вопросах, и с таким видом, что
вот только дождаться выпуска, и они порешат все дела, — Андрей Антонович всё еще продолжал заниматься самыми невинными школьничествами.
Действительно, предприятие было эксцентрическое: все отправлялись за реку, в дом купца Севостьянова, у которого во флигеле,
вот уж лет с десять, проживал на покое, в довольстве и в холе, известный не
только у нас, но и по окрестным губерниям и даже в столицах Семен Яковлевич, наш блаженный и пророчествующий.
— Она совершенно ни к чему не служит. Эта кружка полезна, потому что в нее можно влить воды; этот карандаш полезен, потому что им можно всё записать, а тут женское лицо хуже всех других лиц в натуре. Попробуйте нарисовать яблоко и положите тут же рядом настоящее яблоко — которое вы возьмете? Небось не ошибетесь.
Вот к чему сводятся теперь все ваши теории,
только что озарил их первый луч свободного исследования.
— В Петербурге, — начал он, — я насчет многого был откровенен, но насчет чего-нибудь или
вот этого, например (он стукнул пальцем по «Светлой личности»), я умолчал, во-первых, потому, что не стоило говорить, а во-вторых, потому, что объявлял
только о том, о чем спрашивали.
— Ну да
вот инженер приезжий, был секундантом у Ставрогина, маньяк, сумасшедший; подпоручик ваш действительно
только, может, в белой горячке, ну, а этот уж совсем сумасшедший, — совсем, в этом гарантирую. Эх, Андрей Антонович, если бы знало правительство, какие это сплошь люди, так на них бы рука не поднялась. Всех как есть целиком на седьмую версту; я еще в Швейцарии да на конгрессах нагляделся.
— Да кто управляет-то? три человека с полчеловеком. Ведь, на них глядя,
только скука возьмет. И каким это здешним движением? Прокламациями, что ли? Да и кто навербован-то, подпоручики в белой горячке да два-три студента! Вы умный человек,
вот вам вопрос: отчего не вербуются к ним люди значительнее, отчего всё студенты да недоросли двадцати двух лет? Да и много ли? Небось миллион собак ищет, а много ль всего отыскали? Семь человек. Говорю вам, скука возьмет.
— Мало ли что я говорил. Я и теперь то же говорю,
только не так эти мысли следует проводить, как те дураки,
вот в чем дело. А то что в том, что укусил в плечо? Сами же вы соглашались со мной,
только говорили, что рано.
— Разумеется, я вам рук не связываю, да и не смею. Не можете же вы не следить;
только не пугайте гнезда раньше времени,
вот в чем я надеюсь на ваш ум и на опытность. А довольно у вас, должно быть, своих-то гончих припасено и всяких там ищеек, хе-хе! — весело и легкомысленно (как молодой человек) брякнул Петр Степанович.
— Я
только хотел заявить, — прокричал он, весь горя от стыда и боясь осмотреться вокруг, — что вам
только хотелось выскочить с вашим умом потому, что вошел господин Ставрогин, —
вот что!
— И вас. Знаете ли, я думал отдать мир папе. Пусть он выйдет пеш и бос и покажется черни: «
Вот, дескать, до чего меня довели!» — и всё повалит за ним, даже войско. Папа вверху, мы кругом, а под нами шигалевщина. Надо
только, чтобы с папой Internationale согласилась; так и будет. А старикашка согласится мигом. Да другого ему и выхода нет,
вот помяните мое слово, ха-ха-ха, глупо? Говорите, глупо или нет?
— Да вы его избалуете! — прокричал Петр Степанович, быстро вбегая в комнату. — Я
только лишь взял его в руки, и вдруг в одно утро — обыск, арест, полицейский хватает его за шиворот, а
вот теперь его убаюкивают дамы в салоне градоправителя! Да у него каждая косточка ноет теперь от восторга; ему и во сне не снился такой бенефис. То-то начнет теперь на социалистов доносить!
И
вот,
только что я успел повернуться, произошла другая мерзость, но
только гораздо сквернее первой.
— Ну, чего плакать! Вам непременно надо сцену? На ком-нибудь злобу сорвать? Ну и рвите на мне,
только скорее, потому что время идет, а надо решиться. Напортили чтением, скрасим балом.
Вот и князь того же мнения. Да-с, не будь князя, чем бы у вас там кончилось?
—
Вот спросите его, он тоже всё время не отходил от меня, как и князь. Скажите, не явно ли, что всё это заговор, низкий, хитрый заговор, чтобы сделать всё, что
только можно злого, мне и Андрею Антоновичу? О, они уговорились! У них был план. Это партия, целая партия!
— Я
только для сведения и зная, что вы так расчувствовались о Лебядкине, — повторил Петр Степанович, принимая назад письмо, — таким образом, господа, какой-нибудь Федька совершенно случайно избавляет нас от опасного человека.
Вот что иногда значит случай! Не правда ли, поучительно?
— Перехватают не
только как подстрекателей в поджоге, но и как пятерку. Доносчику известна вся тайна сети.
Вот что вы напрокудили!
— Э, да мы его вышлем, — отрезала Арина Прохоровна, — на нем лица нет, он
только вас пугает; побледнел как мертвец! Вам-то чего, скажите пожалуйста, смешной чудак?
Вот комедия!
— Почему ж нет? Мне еще нельзя прятаться. Рано. Не беспокойтесь. Я
вот только боюсь, чтобы не наслал черт Липутина; пронюхает и прибежит.
— Друг мой, мне всего
только и надо одно ваше сердце! — восклицал он ей, прерывая рассказ, — и
вот этот теперешний милый, обаятельный взгляд, каким вы на меня смотрите. О, не краснейте! Я уже вам сказал…