Неточные совпадения
— Дура ты! — накинулась она на нее, как ястреб, — дура неблагодарная! Что у тебя на уме? Неужто ты думаешь, что я скомпрометирую тебя хоть чем-нибудь, хоть на столько вот! Да он сам на коленках будет ползать
просить, он должен от счастья умереть, вот как это будет устроено! Ты ведь знаешь же, что я тебя в обиду не дам! Или ты думаешь, что он тебя за эти восемь тысяч возьмет, а я бегу теперь тебя продавать? Дура, дура, все
вы дуры неблагодарные! Подай зонтик!
— О ней не беспокойтесь, да и нечего
вам любопытствовать. Конечно,
вы должны ее сами
просить, умолять сделать
вам честь, понимаете? Но не беспокойтесь, я сама буду тут. К тому же
вы ее любите…
— Молчите и начинайте! Я
вас очень
прошу, господин Кириллов, тоже воротиться и присутствовать, очень
прошу! Садитесь. А
вы, Липутин, начинайте прямо, просто… и без малейших отговорок!
— Вдруг третьего дня присылают ко мне своего человека:
просят, дескать, побывать
вас завтра в двенадцать часов.
— Вот
вам букет; сейчас ездила к madame Шевалье, у ней всю зиму для именинниц букеты будут. Вот
вам и Маврикий Николаевич,
прошу познакомиться. Я хотела было пирог вместо букета, но Маврикий Николаевич уверяет, что это не в русском духе.
— Что
вы, милая, о чем
вы просите? — внимательнее всмотрелась Варвара Петровна в коленопреклоненную пред нею просительницу. Та глядела на нее ужасно оробевшим, застыдившимся, но почти благоговейным взглядом и вдруг усмехнулась с тем же странным хихиканьем.
— Мама, я
вас тоже очень
прошу быть умереннее, — проговорила вдруг Лизавета Николаевна.
Таким образом,
вы видите ясно, maman, что не
вам у меня прощения
просить и что если есть тут где-нибудь сумасшествие, то, конечно, прежде всего с моей стороны, и, значит, в конце концов я все-таки помешанный, — надо же поддержать свою здешнюю репутацию…
— Ничего, — усмехнулся наконец Николай Всеволодович, — я припомнил сейчас, что действительно обозвал
вас как-то бездарным, но
вас тогда не было, значит,
вам передали… Я бы
вас просил поскорее к делу.
— То есть именно так рассказали, чтобы оставить сомнение и выказать нашу стачку и подтасовку, тогда как стачки не было, и я
вас ровно ни о чем не
просил.
Я уже
просил у
вас срока, а теперь еще
прошу, и тогда… а впрочем, виноват, не буду, не буду, я не про то, не морщитесь.
Оружие, конечно, пистолеты, и особенно
вас прошу устроить так: определить барьер в десять шагов; затем
вы ставите нас каждого в десяти шагах от барьера, и по данному знаку мы сходимся.
— Я не к себе
просил у
вас уважения, начиная разговор; с вашим умом
вы бы могли понять это, — в негодовании пробормотал Шатов.
Вот что еще: я пришел было
вас просить, если можно
вам, не оставить и впредь Марью Тимофеевну, так как
вы одни могли бы иметь некоторое влияние на ее бедный ум…
— А
вы позвольте и мне подписаться на вашем листе. Я передам Степану Трофимовичу и сама буду
просить его.
Ну сделайте мне удовольствие, я
вас прошу.
Ну-с, а теперь… теперь, когда эти дураки… ну, когда это вышло наружу и уже у
вас в руках и от
вас, я вижу, не укроется — потому что
вы человек с глазами и
вас вперед не распознаешь, а эти глупцы между тем продолжают, я… я… ну да, я, одним словом, пришел
вас просить спасти одного человека, одного тоже глупца, пожалуй сумасшедшего, во имя его молодости, несчастий, во имя вашей гуманности…
— За кого же
вы просите и что же это всё означает? — сановито осведомился он, стараясь скрыть свое любопытство.
— Именно фуги, — поддакнул он, — пусть она женщина, может быть, гениальная, литературная, но — воробьев она распугает. Шести часов не выдержит, не то что шести дней. Э-эх, Андрей Антонович, не налагайте на женщину срока в шесть дней! Ведь признаете же
вы за мною некоторую опытность, то есть в этих делах; ведь знаю же я кое-что, и
вы сами знаете, что я могу знать кое-что. Я у
вас не для баловства шести дней
прошу, а для дела.
— Юлия Михайловна
просила меня как-нибудь обманом у
вас выпытать, какой это сюрприз
вы готовите к балу послезавтра? — вдруг спросил Петр Степанович.
— Какое мне дело, что бы
вы там ни таскали. Я
вас тогда не
просила таскать, значит,
вам, господин неучтивый офицер, самому тогда доставляло удовольствие. И позвольте мне заметить, что
вы не смеете говорить мне ты,если не от гражданства, и я
вам раз навсегда запрещаю.
— Я
вас прошу настойчиво, сядьте играть;
вы не хотите быть полезным делу?
Ну, да впрочем, я говорить не умею; я прибыл сюда с сообщениями, а потому
прошу всю почтенную компанию не то что вотировать, а прямо и просто заявить, что
вам веселее: черепаший ли ход в болоте или на всех парах через болото?
— Повторяю, что
вы изволите ошибаться, ваше превосходительство: это ваша супруга
просила меня прочесть — не лекцию, а что-нибудь литературное на завтрашнем празднике. Но я и сам теперь от чтения отказываюсь. Покорнейшая просьба моя объяснить мне, если возможно: каким образом, за что и почему я подвергнут был сегодняшнему обыску? У меня взяли некоторые книги, бумаги, частные, дорогие для меня письма и повезли по городу в тачке…
— Фу, черт, какую ложь натащит на себя человек! — так и затрясся Петр Степанович. — Ей-богу бы убить! Подлинно она плюнуть на
вас должна была!.. Какая
вы «ладья», старая
вы, дырявая дровяная барка на слом!.. Ну хоть из злобы, хоть из злобы теперь
вам очнуться! Э-эх! Ведь уж всё бы
вам равно, коли сами себе пулю в лоб
просите?
— Ох, устала! — присела она с бессильным видом на жесткую постель. — Пожалуйста, поставьте сак и сядьте сами на стул. Впрочем, как хотите,
вы торчите на глазах. Я у
вас на время, пока приищу работу, потому что ничего здесь не знаю и денег не имею. Но если
вас стесняю, сделайте одолжение, опять
прошу, заявите сейчас же, как и обязаны сделать, если
вы честный человек. Я все-таки могу что-нибудь завтра продать и заплатить в гостинице, а уж в гостиницу извольте меня проводить сами… Ох, только я устала!
— То есть
вы не можете сами помочь в родах; но я не про то; старуху, старуху, я
прошу бабу, сиделку, служанку!
— Господа, — возвысил голос Петр Степанович, в первый раз нарушая полушепот, что произвело эффект, —
вы, я думаю, хорошо понимаете, что нам нечего теперь размазывать. Вчера всё было сказано и пережевано, прямо и определенно. Но, может быть, как я вижу по физиономиям, кто-нибудь хочет что-нибудь заявить; в таком случае
прошу поскорее. Черт возьми, времени мало, а Эркель может сейчас привести его…
Вас, Толкаченко, я
прошу заняться Лямшиным и отвести его домой.
— Что за подлость и что за глупость! — позеленел от злости Петр Степанович. — Я, впрочем, это предчувствовал. Знайте, что
вы меня не берете врасплох. Как хотите, однако. Если б я мог
вас заставить силой, то я бы заставил.
Вы, впрочем, подлец, — всё больше и больше не мог вытерпеть Петр Степанович. —
Вы тогда у нас денег
просили и наобещали три короба… Только я все-таки не выйду без результата, увижу по крайней мере, как
вы сами-то себе лоб раскроите.
— Пожелаю, именно пожелаю, и… я бы
вас попросил еще чаю, — оживился Степан Трофимович.
Попросите простолюдина что-нибудь для
вас сделать, и он
вам, если может и хочет, услужит старательно и радушно; но
попросите его сходить за водочкой — и обыкновенное спокойное радушие переходит вдруг в какую-то торопливую, радостную услужливость, почти в родственную о
вас заботливость.