— Ну, если можно обойтись без гостиницы, то все-таки необходимо разъяснить дело. Вспомните, Шатов, что мы прожили с вами брачно в Женеве две недели и несколько дней, вот уже три года как разошлись, без особенной, впрочем, ссоры. Но не подумайте, чтоб я воротилась что-нибудь возобновлять из прежних глупостей. Я воротилась искать работы, и если прямо в этот город, то потому, что мне всё равно. Я не приехала в чем-нибудь раскаиваться; сделайте одолжение, не
подумайте еще этой глупости.
Неточные совпадения
«Прасковья всю жизнь была слишком чувствительна, с самого
еще пансиона, —
думала она, — не таков Nicolas, чтоб убежать из-за насмешек девчонки.
По-настоящему, он первый и открыл Дашу: он стал обучать тихого ребенка
еще тогда, когда Варвара Петровна о ней и не
думала.
А что вы спрашиваете про капитана Лебядкина, то тот раньше всех нас с ним познакомился, в Петербурге, лет пять или шесть тому, в ту малоизвестную, если можно так выразиться, эпоху жизни Николая Всеволодовича, когда
еще он и не
думал нас здесь приездом своим осчастливить.
Затем внушительно подтвердил ему
еще раз, что она не хотела и не
думала его обманывать, что тут вышло какое-то недоразумение и что она очень огорчена его необыкновенным давешним уходом.
Один бог знает глубину сердец, но полагаю, что Варвара Петровна даже с некоторым удовольствием приостановилась теперь в самых соборных вратах, зная, что мимо должна сейчас же пройти губернаторша, а затем и все, и «пусть сама увидит, как мне всё равно, что бы она там ни
подумала и что бы ни сострила
еще насчет тщеславия моей благотворительности.
— Я вас слишком давно ждал, я беспрерывно
думал о вас. Вы единый человек, который бы мог… Я
еще из Америки вам писал об этом.
— Николай Всеволодович, Николай Всеволодович, этого быть не может, вы, может быть,
еще рассудите, вы не захотите наложить руки… что
подумают, что скажут в свете?
— Вот люди! — обратился вдруг ко мне Петр Степанович. — Видите, это здесь у нас уже с прошлого четверга. Я рад, что нынче по крайней мере вы здесь и рассудите. Сначала факт: он упрекает, что я говорю так о матери, но не он ли меня натолкнул на то же самое? В Петербурге, когда я был
еще гимназистом, не он ли будил меня по два раза в ночь, обнимал меня и плакал, как баба, и как вы
думаете, что рассказывал мне по ночам-то? Вот те же скоромные анекдоты про мою мать! От него я от первого и услыхал.
Вам каждый шаг в таких делах, я
думаю, наизусть известен
еще с петербургских примеров.
— А вот затем, что тот член от Общества, ревизор, засел в Москве, а я там кой-кому объявил, что, может быть, посетит ревизор; и они будут
думать, что вы-то и есть ревизор, а так как вы уже здесь три недели, то
еще больше удивятся.
— Господа, считаю долгом всем объявить, что всё это глупости и разговор наш далеко зашел. Я
еще ровно никого не аффильировал, и никто про меня не имеет права сказать, что я аффильирую, а мы просто говорили о мнениях. Так ли? Но так или этак, а вы меня очень тревожите, — повернулся он опять к хромому, — я никак не
думал, что здесь о таких почти невинных вещах надо говорить глаз на глаз. Или вы боитесь доноса? Неужели между нами может заключаться теперь доносчик?
Мы просидели, я
думаю,
еще час или более, всё чего-то ожидая, — уж такая задалась идея. Он прилег опять, даже закрыл глаза и минут двадцать пролежал, не говоря ни слова, так что я
подумал даже, что он заснул или в забытьи. Вдруг он стремительно приподнялся, сорвал с головы полотенце, вскочил с дивана, бросился к зеркалу, дрожащими руками повязал галстук и громовым голосом крикнул Настасью, приказывая подать себе пальто, новую шляпу и палку.
Как многие из наших великих писателей (а у нас очень много великих писателей), он не выдерживал похвал и тотчас же начинал слабеть, несмотря на свое остроумие. Но я
думаю, что это простительно. Говорят, один из наших Шекспиров прямо так и брякнул в частном разговоре, что, «дескать, нам, великим людям, иначе и нельзя» и т. д., да
еще и не заметил того.
— Степан Трофимович, уверяю вас, что дело серьезнее, чем вы
думаете. Вы
думаете, что вы там кого-нибудь раздробили? Никого вы не раздробили, а сами разбились, как пустая стклянка (о, я был груб и невежлив; вспоминаю с огорчением!). К Дарье Павловне вам решительно писать незачем… и куда вы теперь без меня денетесь? Что смыслите вы на практике? Вы, верно,
еще что-нибудь замышляете? Вы только
еще раз пропадете, если опять что-нибудь замышляете…
— Ах, боже мой, а я
думала, что тут всё
еще тот старик!
Я сильно
думаю, что говядину с картофелем, за неимением кухарки, зажарил для Федьки
еще с утра сам Кириллов.
Шатов
еще раз сожалительно вскинул глазами на простачка, но вдруг махнул рукой, как бы
подумав: «Стоит жалеть-то».
«Кажется,
еще можно сговориться», —
подумал он про себя.
— Ну садись, садись, не пугайся. Посмотри мне
еще раз в глаза, прямо; чего закраснелась? Даша, поди сюда, смотри на нее: как ты
думаешь, у ней сердце чистое?..
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум,
еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И
думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Еще страшней,
еще чуднее: // Вот рак верхом на пауке, // Вот череп на гусиной шее // Вертится в красном колпаке, // Вот мельница вприсядку пляшет // И крыльями трещит и машет; // Лай, хохот, пенье, свист и хлоп, // Людская молвь и конский топ! // Но что
подумала Татьяна, // Когда узнала меж гостей // Того, кто мил и страшен ей, // Героя нашего романа! // Онегин за столом сидит // И в дверь украдкою глядит.
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не дал ходу; // Свою постылую свободу // Я потерять не захотел. //
Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я
думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Но уж дробит каменья молот, // И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной //
Еще есть недостаток важный; // Чего б вы
думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Становилося как-то льготно, и
думал Чичиков: «Эх, право, заведу себе когда-нибудь деревеньку!» — «Ну, что тут хорошего, —
думал Платонов, — в этой заунывной песне? от ней
еще большая тоска находит на душу».